Наталья Масальская – Жребий. Книга вторая. В паутине лжи (страница 5)

Тяжелое дыхание подвала вернуло ее в реальность. И размышления, призванные подбодрить, напротив, еще больше угнетали ее. Сил не было ни на то, чтобы жалеть себя, ни на то, чтобы слезть с подстилки и обследовать единственный нетронутый квадрат пола. Однако она сделала над собой усилие и вылезла из-под одеяла. Не обращая внимания на зябкую сырость, что принес в подвал неожиданный дождь, принялась ползать на четвереньках, обшаривая гладкий, покрытый слоем краски, пол.

– Что ты там опять ищешь? – с сарказмом спросила Аня. Из ее угла не доносилось ни шороха. Но Таня чувствовала на себе ее пристальный взгляд.

– Сережку уронила, – машинально соврала она, не прекращая поиски.

– Боишься, без сережки ты не такая сексапильная?

Таня осела на пол, в недоумении пялясь в сторону, откуда доносился насмешливый голос.

– Зачем ты так? Эти сережки мне подарил дедушка, – неожиданно вспыхнула она.

– Он скоро заберет у тебя все, даже волю. Ты сможешь так жить?

– Я хочу жить, – огрызнулась Таня и, не желая больше разговаривать, нашарила рукой подстилку и залезла с головой под одеяло. Она знала, у нее получится. Хоть что-то же она должна найти? Только не сейчас, когда эта дура пялится на нее и отпускает свои идиотские остроты.

Из угла донесся слабый шорох. Это Аня перевернулась на спину и, положив ногу на ногу, начала раскачивать ее.

Таня высунула нос из-под одеяла и принюхалась. В неподвижном воздухе, пропитанном запахами пыли, нестираного тряпья и тонким, но хорошо различимым запахом аммиака, прибавилось еще что-то. Она уловила этот запах с самого начала, как только проснулась, но лишь сейчас, когда успокоилась, вдруг вспомнила о нем. Несколько мгновений она напряженно прислушивалась к себе, пытаясь идентифицировать его. Он заставил ее вылезти из своего укрытия. Это был душный, сладковато-пряный аромат кислого молока. Таня прищурилась. На столе, в скудном свете, пробивающемся в зазоры между досок, виднелась тарелка с горкой сложенных друг на друга бутербродов и высокий стакан. Она только сейчас поняла, что уже несколько дней ничего не ела. И сейчас, при виде еды, в ней проснулся голод. Все разом отошло на второй план, она ощущала лишь свой желудок, который жгло каленым железом от запаха бутербродов с сыром. Она подтянула колени к груди, пытаясь приглушить завывания сведенного спазмом желудка. На нее вдруг навалились злость и отчаянье.

– Не будь дурой, поешь, – послышался из темноты издевательски-равнодушный шепот.

– Сама ешь, – свой собственный голос срывался от подкатившей к горлу ярости и желчи. Рот мгновенно наполнился едкой слюной.

Она снова улеглась на свой матрас и принципиально отвернулась в другую сторону. Нащупав край одеяла, одним движением накрылась с головой, изо всех сил пытаясь сдержать приступ досады.

Пока она, как упрямый барабашка, ворчала под одеялом, Аня больше не произнесла ни звука. Ее молчание бесило сильнее, чем нравоучения пару минут назад.

Снова перевернувшись на спину, Таня рывком откинула одеяло и нарочито громко, из протеста, шлепнула руками по матрасу. Ей хотелось, чтобы обрушился потолок, чтобы Аня снова начала читать свои морали, чтобы случилось что-то, что оправдает ее совершенно глупые слезы. Хоть какой-то более или менее достойный повод плакать. Злоба, бессилие, страх, неуверенность, упрямство – все это бурлило сейчас внутри, как в кипящем котле, заставляя тело ежесекундно напрягаться и вздрагивать. Ярость на время заглушила желудок.

Таня еще долго проклинала всех и вся. Сознание рисовало эгоистические картины мучительной, но гордой смерти. Пока она окончательно не устала от собственного занудства и, чувствуя себя совершенно опустошённой и жалкой, не начала прислушиваться. В тишине раздавалось лишь едва различимое сопение. В голове мелькнула отчаянная мысль: «Возьму маленький кусочек, он и не заметит». Желудок одобрительно подал голос.

Она с трудом поднялась на ноги и еще несколько секунд пыталась поймать равновесие, балансируя в воздухе руками. Медленно, чтобы не разбудить соседку, подтянула рукой цепь и сделала первый неуверенный шажок. Продолжая балансировать свободной рукой и при каждом шаге заваливаясь из стороны в сторону, она все-таки добралась до окна. Также тихо опустила цепь и, прихватив одной рукой тарелку с бутербродами, уселась по-турецки на пол.

Ее маленькой сделке с совестью ничего не должно было помешать, поэтому она снова прислушалась. Вокруг стояла звенящая тишина. Самым громким звуком было ее собственное, дрожащее от предвкушения и страха поимки дыхание. Она осторожно отломила небольшой кусочек от нижнего бутерброда и быстро положила его в рот. Стоило хлебному мякишу коснуться языка, как рот мгновенно наполнился слюной, а желудок свернуло в бараний рог. На нее навалился такой мучительный голод, что она начала пихать еду в рот обеими руками, даже не понимая, что ест. А потом жевала вперемешку с соплями, слезами, давясь и всхлипывая, пока не вылизала всю тарелку. В приступе отчаянья она посмотрела на полный стакан воды. Решив, что теперь уже поздно разыгрывать обиженную гордость, Таня схватила стакан и залпом осушила. Внутри стало тепло и спокойно, она закрыла глаза, пытаясь посмаковать несколько блаженных сытых минут счастья, прежде чем снова окажется в темном, холодном подвале.

– Не расстраивайся, это всего лишь инстинкты. Вы же проходили пирамиду Маслоу? – усмехнулась из своего закутка соседка.

Тане стало ужасно стыдно. Прошло совсем немного времени после ее пламенной речи «Жри сама», и вот, сопя и чавкая, как свинья, она сожрала подачку. Аня права, несколько дней – и все века эволюции полетят к псу под хвост, доказывая в очередной раз теорию Дарвина.

– Сама-то жрешь, – буркнула она в ответ.

– Конечно! Сейчас главная задача – протянуть как можно дольше. Думаешь, я не знаю, зачем ты постоянно обшариваешь подвал? Ищешь, чем наручники открыть. Вот только я тебя разочарую: на двери кодовый замок. И даже если ты отстегнешь чертов наручник, он убьет тебя, ну или с голоду сдохнешь. Выбирай.

– Пошла ты. Ты ничего обо мне не знаешь.

Таня зажала уши руками и начала мычать про себя первую пришедшую на ум мелодию.

– Послушай, если ты будешь делать то, что он от тебя хочет, выживешь. Нас найдут. Я точно знаю.

– Я не хочу в узде, не хочу. Я не хочу покорно жрать с его руки.

– Дура. Чтобы выжить, все средства хороши. Никто не имеет права осуждать тебя, слышишь. Ты поймешь, о чем я говорю. Надеюсь, нас найдут раньше, – тихо выдохнула она.

Ни одна из девочек больше не произнесла ни слова. Таня не знала, сколько прошло времени. В темноте вообще тяжело ориентироваться. Непонятно, что сейчас – день или ночь, прошло полдня или только час. Она пыталась оценивать по яркости света в зазорах между досками, даже пыталась считать секунды, чтобы понять течение времени здесь, но скоро сбилась и лежала молча, как прикормленная дворняга на своей жалкой подстилке, абсолютно без мыслей.

***

Борис вошел в тонущий в ярком солнечном свете кабинет. От всех предметов здесь исходило чуть заметное сияние: и от убеленной сединой головы Карелика, и от ручки, которой он что-то размашисто записывал в истории болезни, и от его халата, стола, стеллажей с бумагами и большого кожаного дивана, на котором обычно сидели его пациенты, а сейчас уселся вызнанный ранним звонком Бисаев.

– Рафаэль Матвеевич, – напомнил о себе Борис, глядя на склоненную над столом голову доктора.

– Да-да, голубчик, – его ручка с еще большей энергией устремилась по листу. – Одну минуточку, и я весь ваш, – нараспев проговорил он и наконец отложил бумаги на край стола. – Простите, ничего не успеваю.

– Вы сказали – срочно, и вот я здесь, – ответил Борис. Он положил ногу на ногу и расслабленно откинулся на мягкую кожаную спинку дивана.

– Да. Видите ли, ваша дочь совершенно спонтанно начала в наших с ней беседах упоминать некую девочку Аню, с которой делила заточение.

– Не понял, – Борис машинально выпрямился и полез в карман за сигаретами. Однако встретившись с предостерегающим взглядом врача, зажал пачку в ладони.

– Вы сказали «Аня»?

– Да, товарищ майор, я сказал «Аня».

– И что это, по-вашему, значит? – с надеждой в голосе спросил Борис. – Она начинает вспоминать?

– Думаю, об этом рано говорить. Но ее рассказ стал более детальным, в нем появились действующие лица – это хорошо. В ее состоянии определенно наметилась динамика.

– Но кто для нее эта самая Аня?

– Я пока не могу ответить на ваш вопрос.

– Но хоть предположить-то вы можете?

– Предположить могу. Так может проявиться ее альтер эго. Внутренний голос, – пояснил он Борису. – Возможно, Аня – это девочка, с которой она не хочет себя ассоциировать. Это может случиться по разным причинам: ей нанесли невыносимую боль, и она абстрагировалась от своей личности, превратив ее в другого человека. Это может быть вымышленный друг, что неудивительно, особенно принимая во внимание то, что она на протяжении долгого времени была в заключении совсем одна. Ну или это и правда была самая настоящая девочка, которую злоумышленник держал вместе с вашей дочерью.

– То есть, как всегда, одни гипотезы? – с досадой подытожил Борис и вытряхнул из пачки сигарету.

– Вы не правы, Борис Сергеевич, теперь я могу разговорить ее. Это отправная точка. Если до этого момента Аня вообще ничего не рассказывала о последних двух годах жизни, то сейчас появилась эта девочка, через которую я могу действовать.