Наталья Литвиненко – Пока существует время (страница 2)

Я подошла к печке, куда указала хозяйка, и взяла что-то завёрнутое в тряпицу. Направилась к выходу, чувствуя, как горят щёки под их взглядами.

— И спасибо, — пробормотала я уже в дверях.

Оказавшись на улице, я со всех ног припустила к другу. Так не терпелось рассказать новости, что я даже про речку забыла.

Мишутка

Я возился с бочкой для полива. Солнце пекло нещадно, от бочки пахло старым деревом и ржавым железом. С солнечной стороны железо накалилось так, что не прикоснёшься — только шипит, если капнуть водой.

Я сделал хитрую приспособу с ручкой внизу бочки. В одну сторону повернёшь — вода польётся, в другую — перестанет. И саму бочку я сделал большой, раза в два больше обычных.

Сосед, дядя Егор, как увидел, только рукой махнул:

— Дурак, зачем так заморачиваться? Наклонился, зачерпнул воды в ведро — и поливай огород сколь хочется. Чего сложного?! С большой-то тяжелее обходиться будет. Заберись ещё на неё. Чего лишний раз голову ломать-то? Всё и так уже давно придумано.

А я только хмыкнул. Кому как, а я не могу взять и не придумывать ничего. Идеи так и лезут в голову — хоть отгоняй их веником. Что-то, может, и не пригодится, а чем-то теперь весь посёлок пользуется.

Как, например, скошенный пол у свиней и канавки для того, чтобы отходы уходили в специальную яму. Никто тогда даже спасибо не сказал. Сперва только фыркали: «Зачем? Ну, это не сработает». А как увидели, что свиньи чище живут да убирать легче, так сразу каждый у себя делать стал. Удобно. А то, что это моя идея, — уже и забылось.

Ко мне и отношение такое сложилось: «А, что с него, дурака, возьмёшь». И всё потому, что неудачные идеи надолго запоминаются, а удачные вроде как и общие получаются.

С бочкой я почти закончил. Сидел, поворачивая ручку туда-сюда, слушая, как булькает вода внутри. И вдруг

—— Мишутка!-голос Нюты донёсся издалека, звонкий, как колокол.

Я обернулся. Она бежала через огород, спотыкаясь о борозды, и махала руками. Запыхалась, стоит, отдыхивается, вся красная, но счастливая. Косичка одна расплелась, волосы торчат во все стороны, прилипли к мокрому лбу.

Отдышалась, посмотрела с заговорщицким видом и выпалила:

— А я кое-что про нашего старосту знаю! И пока этого никто не знает!

— И что же ты знаешь? — улыбнулся я. Если не скажет, её просто разорвёт.

— А то, что староста скоро женится, представляешь?

— Навряд ли. Старосте нравится Ольга, но она замуж вышла и в соседскую деревню уехала. Да и матушке его Ольга не приглянулась — а значит, вообще без шансов.

Нюта захохотала. Да так заразительно, что и я не устоял — засмеялся, запрокинув голову. Какой же у Нюты смех невероятный — будто то колокольчики звенят!

Отсмеявшись, она вытерла слёзы и сказала:

— Мишута, дело верное. Он точно женится. Ведь его женитьбой занимается его мама.

— А ты откуда знаешь?! Может, тебе показалось? Зная маму старосты, он вечно будет у её юбки.

— К ней Петровна приходила! Его мама сама сказала, что его женить хочет. Они, может, и сейчас там сидят и выбирают, кого за старосту отдать.

— Ого! Действительно новость! Интересно, кого выберет матушка?

— А знаешь что? — Нюта подошла ко мне, взяла за плечи и нависла надо мной, глаза горят. — Ведь даже староста ничего пока про свою свадьбу не знает, а мы с тобой знаем.

Староста

Я как раз обходил наш посёлок и уже направлялся в общий дом, когда мне навстречу попался подпасок. «Странно, — промелькнуло в голове, — рановато немного для того, чтобы возвращать стадо» .Мальчик почти бежал, спотыкаясь о кочки. Приблизившись, я увидел следы слёз на его чумазом лице, смешанные с дорожной пылью. Он кинулся сразу ко мне, хватая за рукав:

— Дядьку мово медведь заломал! — прокричал он и зарыдал, с трудом глотая слова.

— Подожди! — я почувствовал, как сердце застучало быстрее, будто молот по наковальне. — Егора-пастуха заломал? Сколько голов в стаде пострадало?

— Медведь напал на лошадь... Она крайней у леса стояла... Ну, старенькая уже... Не отреагировала... Остальные разбежались... Я кое-как их потом собрал. И сразу отвёл в загон. — Речь была прерывиста, слова застревали в горле, и мальчик опять начал рыдать, дрожа всем телом.

Я ждал, давая ему выговориться.

— Дядька шуметь стал, чтобы медведя отпугнуть, а он резко его лапой так, — и по лицу паренька снова потекли слёзы, оставляя светлые дорожки на грязной коже.

— Приведи охотников, и пусть приходят в общий дом. А ты потом покажешь, где это произошло, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

И отправился домой. Нужно было собраться с мыслями и подготовиться.

Уже позже, с парой охотников и подпаском, мы дошли до пастбища, где всё случилось. Солнце клонилось к закату, вытягивая длинные тени от деревьев и кустов. Лучи, пробивавшиеся сквозь листву, создавали резкие контрасты между светом и тенью — будто сама природа подчёркивала трагичность произошедшего. Слышались приглушённые переговоры охотников, скрип сапог по сухой траве, нервное переступание.

Пастушок подбежал к границе леса, уставился в траву и замер, сгорбившись. Мы подошли следом.

В траве лежал пастух Егор — голова проломлена, рука всё ещё сжимала пастуший кнут. Рядом, в луже крови, лежала его собака с перебитым хребтом. «Надо же, до самого конца была рядом с хозяином», — мелькнуло у меня в голове. А недалеко белели останки кобылы — рваная шкура, кости, клочья шерсти, разбросанные по земле. Резкие контрасты света и тени делали картину ярче, тяжелее, словно выставляя её напоказ.

Повисла тишина. Всё замерло — даже ветер стих, будто боялся потревожить покой мёртвых. И в довершение мрачной картины откуда-то сверху прокричал ворон, его крик эхом разнёсся над пастбищем, заставляя каждого из нас невольно сжать оружие.

Староста

Времени было мало. Паренька отправили обратно в деревню — пусть добирается, пока светло. Тушу лошади прикрепили к земле, соорудили помост так, чтобы медведь не достал и даже не учуял. Работать старались быстро, но без суеты: уложили доски, прикрыли мхом — медведь обладает очень тонким слухом. Услышит или учует что — и конец охоте.

Когда закончили, уже стемнело, и лес стал затихать. Солнце ушло за горизонт, сумерки сгустились, стали плотнее, разлились чернилами, смешали все силуэты в единую тёмную массу. Луны не ожидалось — только звёзды обсыпали небо, холодные и далёкие.

Хоть ночь и была короткой, ожидание затягивалось. Я с охотником старались лежать очень тихо, вжимаясь в доски помоста. Напарник спрятался неподалёку для подстраховки — его силуэт едва угадывался в тени старого дуба.

Вдруг сначала донеслись шорохи, потом послышался хруст ветки, а следом слух уловил дыхание зверя — гулкое, трубное, будто кто-то медленно втягивал воздух сквозь огромные ноздри. Я напрягся, сердце застучало сильнее — и я опасался, как бы его не услышал хищник. Внизу раздалось чавканье с урчанием, слышалось, как челюсти зверя дробят кости.

Пора!

Охотник вскочил на помосте почти беззвучно — лишь едва слышно скрипнула доска под его сапогом — и вонзил в темноту заговоренное копьё. Раздался разъярённый рык, короткий, мощный, который быстро стих, и мы услышали тяжёлое падение туши.

Опять воцарилась тишина. Внизу виднелся силуэт убитого зверя — огромная тёмная глыба. Воздух понемногу светлел, предрассветная дымка окутывала деревья. Мы оставались лежать на помосте. Бурый бывает очень хитёр и может притворяться мёртвым. В темноте с ним трудно сладить — и бегает он очень быстро. Спуститься сейчас — верная смерть.

Потихоньку рассвет вернул все краски этого мира: зелень листвы, рыжину мха, серость камней. Внизу лежал огромный медведь, неподвижный, безжизненный. Дыхания слышно не было. Охотник бросил камень ему на голову — тишина в ответ. Немного помедлив — так, что в висках застучало от напряжения, — мы решили спуститься. Я ткнул зверя в глаз веткой. Он не шевелился. Ни дрожи, ни судороги.

— Живы — выдохнул напарник, вытирая ладонью пот со лба.

Я наконец-то расправил занемевшие плечи. Победа! Мы убили зверя, наказали его за преступление. И теперь могли вернуться домой.

Охотник проговорил над тушей, негромко, но отчётливо:

— Не мы тебя убили, а железо. Не гневайся на нас, гневайся на железо. Оно убило без злобы к тебе. Иди в лес к своим детишкам, а за нами не иди.

После он подошёл к Потапычу — так мы звали медведя — и перерезал ему задние лапы.

Нюта

Духота сгущалась, словно липкое одеяло, и работать было тяжело. Пот стекал по спине, рубашка прилипала к телу, а во рту пересохло. Хотелось пить, но я горела нетерпением управиться поскорее — нужно было встретиться с Мишей и обсудить новости. Солнце уже стояло высоко; я переделала кучу дел в доме старосты задолго до его появления.

Он шёл с гордым видом, неся огромную шкуру медведя. Рядом толпились люди: кто похлопывал его по плечу, кто пытался помочь нести ношу, кто излишне громко расхваливал добычу. Староста лучился довольством, явно ощущая себя героем. Широкая грудь расправлена, голова высоко поднята, взгляд снисходительный — будто петух на заборе.

Навстречу вышла его матушка. И стоило старосте заметить мать, как его пыл заметно угас. Грудь перестала казаться широкой, голова слегка опустилась, а взгляд сделался заискивающим. Матушка же, напротив, выпрямилась и оглядела шкуру несчастного медведя с видом королевы, оценивающей подношение.