Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 9)
– А тебе, Ген, как в городе живется? Не скучаешь по родным местам? – попытался сгладить ситуацию Макарыч.
– А по чему скучать? По дыре по этой? В городе у меня квартира четырехкомнатная, дачу в прошлом году достроил двухэтажную. И вообще… Удивляюсь я на вас! Живете здесь, как жуки навозные.
Мужики переглянулись. Очень уж неожиданно, ни с того ни с сего, поменялось настроение за столом.
– А как же ты сам до семнадцати годов тут прожил? – усмехнулся Макарыч.
– Слава богу, хватило ума вовремя свинтить. Я вообще думаю: валить надо из страны этой. Как тут жить можно?
– А мы это… ниче вроде… живем, – расплылся в улыбке Вова. – Иванычу вон тоже нравится. Ага. Все лето здесь с нами…
– Знаешь, Гена, говорят, где родился – там и пригодился. Родина как-никак, – начал Головин примирительно.
– Да ладно, родина… – отмахнулся Генка. – Где тебе хорошо, там и родина, я так считаю. Вот у меня сват в Германии. Так у него пособие по безработице – как у тебя зарплата за полгода. Дом двухэтажный, машина… А ты говоришь: «Родина!» И вообще… Там же Европа! Вот тебе что она, твоя родина, дала? – Он повернулся к Михаилу. – У тебя пенсия по инвалидности какая?
– Мне хватает, – глухо ответил тот.
– Да ладно! Хватает… – ухмыльнулся Генка. – Тебе государство, которое само же тебя в Чечню и отправило, копейки за подвиг твой геройский платит. За то, что ты на всю жизнь инвалидом остался. За то, что баба от тебя, от такого, ушла. А в Америке тебе бы такой пенсион на всю жизнь…
– А я не за государство. Я за Родину воевал. За пацанов своих, что там остались. За русских людей, которых там бросили, а «духи» их резали, как баранов, – сквозь зубы процедил Мишка.
Тут не выдержал Макарыч:
– А что ж ты сам, Геннадий, в Германию не поедешь? К свату своему? Валил бы себе.
– И поеду. В этой стране все равно ловить нечего. – Гена вальяжно откинулся на спинку стула. – Он давно меня звал.
– Я вот не пойму никак, – покачал головой егерь. – Че уж так-то пресмыкаться? А, Ген? У тебя же дед с ними воевал, до Берлина дошел… И не западло тебе? – Он не отрываясь смотрел на Поскребыша. – А могилы родительские? Не жалко оставлять?
– Ты мне еще про патриотизм расскажи! Родители… Родители сами судьбу свою выбрали. Матери предлагали после института в Москве остаться. Так нет! За отцом в Сибирь, в деревню, потащилась. Декабристка нашлась… И тот тоже! Ну ладно, по распределению сюда загремел. А после-то? Кто здесь держал? Народник, блин… Были бы поумнее, так я, может, сейчас бы уже ого-го где был! – Генка закатил глаза к потолку. – А дед… Дед мой тоже не лучше… У него отца раскулачили, а он за них – вот как наш Мишка – грудь пулям подставлял.
– Миша – он… это… он герой, так-то… Да! – закусился Вова. – А ты от армии косил, блин…
В комнате повисла тягостная тишина. Михаил глядел на Поскребыша исподлобья, нехорошо прищурившись.
– Да ладно… Ты, Миш, не обижайся, – снисходительно проговорил тот, – но ты в самом деле малахольный какой-то. Тебе побрякушку на грудь повесили, а ты и рад. Лучше бы ты…
Поскребыш не договорил. Мишка стремительно метнулся в его сторону, перегнувшись через стол. В руке его была вилка. Если бы сидевший рядом Макарыч не успел его толкнуть, дальше бы Гена вещал без глаза.
– С-сука-а-а! – Михаил бился на полу, вырываясь из рук егеря и Головина. – Сука продажная! Да ты же и мать родную продал… И деда своего продал… Ты же… Ты же… Вражина!
Ошалевшие от неожиданности мужики с трудом удерживали тщедушного Мишку. Наконец тот затих:
– Да отпустите вы меня. Не трону я гниду эту.
Он сел на полу, обхватив голову руками. Мужики молча стояли рядом.
– Шел бы ты отсюда подобру-поздорову, мил человек. – Макарыч легко приподнял тучного Гену за шкварник. И подтолкнул его к выходу так, что тот головой вынес дверь.
– Надо выпить, – заключил егерь, закрыв за Поскребышем и ополоснув руки под рукомойником.
Сев за стол, молча выпили.
– Миш, а ты это… расскажи… ну, как орден получил, – попросил Вова. – Ты ж это… не рассказывал никогда.
– Да ну, – отмахнулся тот, закуривая.
– Ну правда, Миш, расскажи, – поддержал Лиходея Головин.
– Не тушуйся, Михаил. – Макарыч разлил еще по одной. – Про такое не стыдно рассказывать. Про такое люди знать должны.
Мишка неторопливо пару раз затянулся и притушил окурок о торец покоцанного стола. Мужики молча ждали.
– Наша часть тогда под Бамутом стояла, – начал он. – Разведгруппа приказ получила: район прочесать. Шли всю ночь. Четырнадцать бойцов. На рассвете в ущелье спустились. Идем вдоль ручья. Туман – ни черта не видно! Тут мы и напоролись на них. Командира и еще четверых сразу положили. Мы за автоматы. «Духи» вроде назад оттянулись. Они ж тоже не видят ни шиша, в тумане-то. Откуда им знать, сколько нас? Мы по ущелью рассыпались, окапываемся под огнем. Я с пулемета откусываюсь, не даю подойти. Полчаса с начала боя прошло, не больше – огляделся, а, кроме меня, на ногах никого. Пацаны, кто еще живой, все раненые. Все тяжелые. Ну, думаю, кирдык нам. Вот и все, Мишаня, отгулял ты свое. А «духи»: «Сдавайся, русский свинья!» И такая тут меня злость взяла! Хрена вам, думаю. Своих, кто в живых остался, стащил всех вместе. Залегли за валунами. А «духи» садят из подствольников – крошево от камней в разные стороны! Пацаны перетянулись, перебинтовались как могли. Я отстреливаюсь, а они – кто ленты заряжает, кто мне передает. Ствол греется. Второй пулеметчик-то сразу погиб. Так я от одного пулемета к другому… И тут слышу, Леха, кореш мой, орет дурниной: «Миха, сюда! Миха, ранили меня!» Куда – «сюда»? В тумане не видно ни хрена. Где его искать? И я ж понимаю: убьют меня – всем хана. «Духи» лупят со всех сторон, отстреливаться не успеваю. А тот блажит… Я ему: «Не могу! Давай сам – на голос!»
Мишка помолчал. Мужики не торопили.
– Как он дополз, не знаю. В окоп перевалился. Вместо лица – месиво. Я его перемотал, промедол вкатил. Он, как в себя пришел, тоже давай помогать. Ленту заправляет – глаза стеклянные, того и гляди отключится. Сам тоже чую: бежит по пузу, тельник кровью пропитался уже весь. Понять не могу: куда меня? Не чувствую ничего. И тут вдруг затихли «духи». Слышу: «Пацаны… Свои… Не стреляйте…» Ага, думаю, щас! Мы тогда уже знали, что там у них и наши были, и хохлы… Всякой, в общем, сволочи хватало. «Как, – ору, – командира части зовут?» Тишина. Я – по ним! А у самого уже в глазах двоится. Думаю, перебинтоваться надо. К Лехе обернулся, а над ним «дух» стоит. Видать, в тумане как-то пробрался незаметно. Я его очередью пулеметной срезал, но он все-таки успел – зацепил Леху, плечо ему прошил.
Короче, когда наши подошли, я почти в отключке был. Сразу не поверил, что свои. Продолжал отстреливаться, пока паренек один не побоялся под пулеметом ко мне в окоп пробраться. Ну а после я уже не помню ничего. В госпитале мне потом сказали, что отряд, с которым мы хлестались, триста голов насчитывал, а бой четыре часа шел. И что к званию Героя России меня представили. Правда, со званием пролет вышел.
– Как это? Почему? – удивился Головин.
– Так завернули штабные меня, – усмехнулся Мишка. – Должно быть, решили – не достоин. Хватит с меня и ордена Мужества.
– А в госпитале долго лежал?
– Долго. Сначала вроде ничего, подлатали. А через какое-то время нога сохнуть стала. Сказали, операцию сложную надо делать. Дорогую. Квоты, мол, на десять лет вперед все расписаны. Так мне мужики всей частью деньги собирали. Только благодаря им и хожу. Вот такие дела.
Закончив рассказ, Михаил похлопал себя по карманам, достал сигареты. Головин смотрел на него и пытался представить: как этот парень, с виду совсем не супермен, а в то время и вовсе пацан, против трехсот головорезов выстоял?
…Когда Люська вернулась в избу с ощипанными глухарями в руках, изрядно захмелевшие мужики негромко пели:
Перед отъездом Головин зашел к Саврасихе. Попрощаться.
– Ну что, Анна Григорьевна, отбываю я к месту постоянной приписки, – отрапортовал он.
– Да и то, загостился ты, Игорь Иваныч! Семья-то уж заждалась небось?
– Ну да… Соскучились, говорят.
– Да от-тож… Удивляюсь я жинке твоей. Мужик цельное лето шаболдается незнамо где, а ей и дела нет. Не показалась ни разу.
– Да это я запретил.
– А что так? Или плохо живете?
– Нормально живем. Просто одному побыть захотелось.
– Ишь ты… – Саврасиха пожамкала губами. – И детки есть?
– И детки есть, и внуки.
– Ишь ты! – опять подивилась Саврасиха. – Чудно́ живете, молодые. Был бы мой Николай Михалыч жив, рази ж я от него куда делась?
– Хорошо жили?
– Душа в душу. – Саврасиха промокнула кончиком платка уголки глаз. – Только вот ребятишек Господь не дал. Застудилась я да надорвалась… В лагере. На лесоповале. Я ведь зэчка. Слыхал, поди?
– Разное люди говорят, – смутился Головин.
– Ну да… – Она опять утерла глаза. – Чужой рот не свои ворота, не затворишь.
– А за что сидели, Анна Григорьевна? – не удержался он.
– Так убивица я.
Головин опешил. Что угодно ожидал он услышать, только не такое.
– Вижу, не веришь?
Он замялся.
– Да ты не пужайся, – печально улыбнулась Саврасиха. – Я девчонкой тогда совсем была, только школу закончила. В техникум поступать собиралась. Мы с мамкой в Свердловске жили. Папку мово на фронте убило. Война только зачалась, а мы уж в августе похоронку получили. Мамка по первости убивалась. А потом… Сама-то она на заводе работала. Ну и сошлась там с этим контуженым… Это уж после войны. – Она вздохнула. – Пил он. А как напьется – гонял нас. У соседей, бывало, переночуем, поутру домой вертаемся, а он и не помнит ничего. А в тот раз я с танцев пришла, за полночь уже. На крыльцо поднялась, глядь – дверь расхлобучена, а в дому тёмно. Я поначалу-то не поняла ничего. Слышу только, возня на кухне и хрипит кто-то. Страшно так, со свистом. Я свет зажгла, а там…