Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 10)
Саврасиха вдруг жалобно, по-детски заплакала. Игорь Иванович смотрел на нее потрясенно.
– Гляжу, – продолжила она, – мамка на полу лежит, в крови вся, а он ее сапожищами по голове… Дальше и не помню, как и что. Опамятовалась, смотрю – а у меня топор в руке. Откуда взялся? И этот… рядом с мамкой, на полу… В общем, дали мне десять лет – фронтовика убила! Сначала в лагере, потом на поселении. Там и встретила Николая Михалыча мово. Как освободились, решили на новом месте жизнь начинать. – Она опять всхлипнула. – Мамка моя к тому времени померла. У Николая тоже никого родных…
Саврасиха замолчала, с умилением глядя на портрет мужа, что висел на стене. Очнувшись, добавила:
– А жили с ним, слава богу, хорошо… Хорошо жили. Грех жаловаться.
– И давно он умер, Анна Григорьевна?
– Почитай, сорок годков одна.
– Надо же… И не пожил совсем. Болел чем?
– Не-е… Не болел. На мотоцикле как-то вечером ехал по полю, на кочку наскочил – да головой о камень. Поутру нашли. Вот и кукую с тех пор одна. А ты говоришь, одному побыть… – Старуха вновь задержалась взглядом на портрете мужа. – Он же всю войну прошел, Николай Михалыч мой. В плену побывал. Бежал… Первый раз, как споймали – собаками рвали. Расстрелять хотели. А после войны попустил Господь у своих в лагерь угодить.
– За что его?
– У них в автопарке поганец один бензин сливал, налево приторговывал. Так Коля мой и прижучил его. Силушку только вот не рассчитал – покалечил маненько. А у того сродственник важной шишкой оказался. Крыса тыловая! Вот так мы и встренулись с ним, с Николай Михалычем моим, в лагере-то.
Игорь Иванович глядел на соседку новыми глазами.
– Надо же, – покачал головой он. – Всю войну пройти – и так обидно погибнуть!
– Так смерть, милок, не выбирают. Она дорогу всяко сыщет.
– Да-а… Ну, пойду я, – засобирался Головин.
– Погоди. Травок тебе соберу с собой.
– Да не надо, Анна Григорьевна…
– А ты не перечь! Не перечь… Зимой прижмет – вспомнишь тогда бабку Саврасиху. Тебе, с сердцем твоим, кажный день эту травку пить надо. Скажешь своей, чтоб заваривала…
Она тяжело поднялась и, охая, хватаясь за поясницу, поковыляла в кладовку. Головин смотрел ей вслед и думал: как же страшно, как трагично складывается порой судьба человеческая. За что такие испытания молодой, жизни еще не видевшей девчонке? Мужу ее, всю войну прошедшему, а в лагерь попавшему из-за какого-то паразита? А Мишке? За какие такие грехи? И как же стыдно за себя, за свое бесконечное нытье…
«Прости меня, Господи!» – подумал Игорь Иванович и неожиданно для себя перекрестился на освещенную лампадой икону в красном углу.
До станции Головина провожали Мишка с Вовой Лиходеем. Стоя на перроне и глядя на них, он с удивлением отметил про себя, как же дороги, как близки стали они ему за это короткое лето. Казалось бы, что общего между городским интеллигентом в третьем поколении и этими простыми деревенскими ребятами? А вот ведь! «Сроднились», – думал он, прощаясь и крепко обнимая их напоследок.
Вновь в Растеряево Головин приехал на зимних каникулах. Новый год встретил с семьей, как положено. Долг исполнил – и ходу. Тамарка, как всегда, разобиделась, а потом рукой махнула: нашел, дескать, дурак игрушку. Езжай уж, что с тебя взять. И сама к сестре гостить отправилась.
Мишку Головин увидел, как только свернул в свой проулок. Тот стоял посреди улицы и, отчаянно жестикулируя, о чем-то переругивался через забор с Саврасихой.
– Здравствуйте, Анна Григорьевна! Как жизнь, Михаил? – Головин широко улыбнулся. Он сам не ожидал, что так обрадуется встрече.
– О! Иваныч! – Мишка, раскинув руки, похромал к нему, разом забыв про соседку. – Я как знал! Зайца вчера подстрелил. Прикинь, прям в огород ко мне заскочил. Ты рагу из зайчатины пробовал когда? То-то! Не пробовал. Заходи вечерком. Я щас на ферму метнусь – бабы просили проводку починить. Электрик-то наш все Новый год празднует, в дело негож!
– А ты, смотрю, ничего? Сухой, как лист! – похвалил Игорь Иванович.
– А то! Нет, ну мы, само собой, с мужиками отметили праздник. Но культурно! Чисто по ностальгии, по тихой грусти…
Михаил был, как всегда, энергичен, рот до ушей, а под глазом у него сиял огромный фингал.
– По тихой грусти, говоришь? – усмехнулся Головин, кивая на синяк.
– Да это Люська, зараза. Приголубила.
– Неслабо она тебя приголубила, – посочувствовал Игорь Иванович, разглядывая Мишкин заплывший глаз. – Это за что ж тебе такая немилость выпала?
– Да темная баба! Дура, одним словом. Никакого понятия о научно-техническом прогрессе! Ко мне Леха, кореш мой армейский, приезжал недавно. Телефон свой старый подарил. Гляди, какой! – Он вытянул из кармана обшарпанный, с треснувшим экраном «самсунг». – Вишь? Ну вот. У меня-то старый был кнопочный и не фурычил уже ни шиша, а тут сенсорный экран, все дела. Интернет, само собой. А еще, гляди, мне Леха показал, здесь штука есть такая – «Алиса» называется. Ты ее спрашиваешь, а она тебе на любой вопрос отвечает. Прикинь!
– Да знаю я, – улыбнулся Головин.
– Не, ты смотри! Алиса, когда в наш магазин водку привезут?
– Ой, даже не хочу об этом говорить, – промурлыкал в телефоне девичий голос.
Мишка довольно захохотал.
– Ты, Миш, как ребенок, честное слово, – покачал головой Игорь Иванович. – С этой Алисой, поди, и дела все забросил?
– Дела у меня днем. А вечером куда деться – зимой-то? Сидишь один, как сыч. Словом переброситься не с кем. А тут – пожалуйста…
– Я так и не понял, какая связь между Алисой и фингалом у тебя под глазом?
– Да че там понимать! Я ж тебе толкую! Пришел я к Люське Печенкиной – похвастаться. Мы же с ней подруживаем иногда. Когда она в настроении. Баба-то одинокая, сам понимаешь. Ну вот… Смотри, говорю ей, какая у меня полюбовница есть. Спрашиваю у Алисы: «Любишь меня?» А она: «Люблю». Я ж для смеху! А эта дура приревновала! Нет, ты прикинь – к телефону ревновать? Ну и засветила мне со всей своей рабоче-крестьянской любовью промеж глаз! Етить-колотить! – Михаил с обидой рубанул воздух рукой. – Хожу теперь по деревне вечером, дорожки освещаю фонарем своим.
– Ох, Михаил, добром ты не кончишь. Тебе бы жениться. Чем тебе та же Люська плоха?
– Да ты че, Иваныч, на кой черт я ей сдался? Ты ведь Люську знаешь. Это ж танк, а не баба! Самоходная, блин, установка! Она картошку копает – от нее пар валит. А дрова, ты видел, как она колет? Она ж полено с одного раза – хрясь! – и в лоскуты. А от меня в хозяйстве проку, как от козла молока. Култышкой своей вон ковыряю потихоньку… Не-е! Не готов я ущемлять свое мужское самолюбие. Не дождется.
– Так сопьешься же один!
– Не боись. Я свою норму знаю. Ладно, покедова! – Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу. – Я на ферму. А вечерком жду. На дичь!
Вечером за столом, разговорившись под дичь и привезенный Головиным коньячок, Мишка доложил, что в Растеряеве все по-старому. Саврасиха жива-здорова. Че ей, старой кочерыжке, сделается? Митька Люськин четверть на «отлично» закончил.
– Вот ведь головастый пацан! – восхищался Михаил. – Я-то обормотом был в школе.
В общем, все идет своим чередом. А вот на ферме беда. Флянтиков зарплату три месяца не платит, половина баб поувольнялись. С такими делами и последние разбегутся. Кто за скотиной смотреть будет? А тут еще слухи пошли, что на Флянтикова налоговая наехала. Так он затихарился где-то, на ферме не показывается. Не сегодня завтра корма закончатся, а ему – етить-колотить! – и дела нет. Хозяин, называется…
– Ты-то как? – Игорь Иванович с улыбкой смотрел на разошедшегося соседа.
– Да че мне сделается?
– Не тоскливо зимой одному?
– А мне когда тосковать-то? – удивился Мишка. – Бабы поразбежались, так я на ферме с утра до вечера. Веришь, нет – с доильным аппаратом наловчился управляться. Дальше так пойдет – я почетным дояром сделаюсь. Вечерами вот только… Сижу как неприкаянный, в ящик этот проклятый пялюсь да с Алиской вон разговоры разговариваю…
У Головина сердце сжалось, когда он представил, как Мишка вечерами беседует с телефоном. Один. В пустой избе.
– А как насчет этого? – Игорь Иванович кивнул на бутылку.
– Иваныч, ты что?! Я ж обещал! На Новый год… и то чисто символически. По тихой грусти. Чес-с-слово!
– Мужик!
– Ну так!
У кровати на полу Головин заметил стопку книг. На корешке одной из них разглядел: «Судьбы России».
– Читаешь?
– Да лучше бы не читал. Расстройство одно. Вот скажи мне, Иваныч… Как так получается? Возьми хоть ту же Германию. Ни нефти у нее, ни газа. На карте и то хрен разглядишь! Но старики у них на свою пенсию по всему миру путешествуют. А наши? Куда наша Саврасиха может путешествовать, кроме как до сортира в огороде и обратно? Или вот ты. Всю жизнь в школе горбатился, детей разумному, доброму, вечному учил. И много ты заработал? Че ты себе окромя больного сердца и давления нажил? Может, ты в отпуск на море ездишь? Или в санаторий? Ведь гад этот, Генка, Поскребыш который, – он же, ежели по совести сказать, прав! Это что у нас за государство такое, если ты на свою учительскую зарплату, окромя еды и штанов, ничего купить не можешь? Митька после школы в университет хочет поступать. Люська узнавала: три бюджетных места, а платно – сто двадцать тыщ в год. Где Люська тебе сто двадцать тыщ возьмет? У нее зарплата – восемь. А пацан башковитый. Все олимпиады по математике выигрывает в области.