Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 7)
– Спросил! – растерялся Головин под его напором.
Он в последнее время и сам задавался тем же вопросом.
– Я детей учу. Сына родил. С женой мы сорок лет бок о бок. И вообще, Михаил, не нашего это ума дело. Дал тебе Господь Бог жизнь – живи! Ему видней – для чего.
– Так я, может, то, для чего предназначен был, все там исполнил. – Мишка мотнул головой куда-то в сторону. – А сейчас – так… небо зря копчу.
– Погоди, а как же отцы наши? Деды? Такую войну отломали! У меня отец без ноги с фронта пришел. И сразу на завод…
– Сравнил! Они страну восстанавливали.
– Вот и ты восстанавливай. Что, в деревне восстанавливать нечего? Ферму ту же.
– Для кого? Для Флянтикова? Чтоб он себе еще один «лексус» купил?
– Ну, не знаю… Должен же кто-то строить, лечить, учить… Государство кто-то должен наше укреплять?
– Я это государство укреплять не желаю! Лечить? Вон по телевизору всем миром детишкам на операции деньги собирают. «Отправьте СМС – не то помрет ребенок…» Я и отправляю. И Люська со своей смешной зарплаты отправляет… Это ж надо! Люди грошами своими жалкими делятся, а у государства, значит, денег нет. У нас что – война? Разруха? Ты посмотри телевизор, глянь, как чиновники наши жируют. Ведь воруют будто не в себя! Твари! И откуда оно только повылазило, охоботье это? А ты хочешь, чтобы я на них ишачил? Хребтину гнул?
– Да ты ж воевал за это государство!
– Воевал! Да! Только это другое… Ладно. Все. Свернули тему, – обрывал Головина Михаил.
Разговор на этом обычно заканчивался.
Надо сказать, что все то время, пока Головин обретался в Растеряеве, чувствовал он себя вполне сносно. Про болячки свои почти забыл. Жена по-прежнему звонила каждый день, беспокоилась, грозилась приехать. Но тут Игорь Иванович был категоричен: нет – и все. Идиллию свою деревенскую нарушать ни в какую не желал. Тамарка приедет – разведет здесь активную деятельность. Командовать начнет, заботиться… Не-не-не! Не для того он сюда сбежал. На свежем воздухе да на парном молоке, да без колготы городской Головин окреп и даже, как ему казалось, помолодел. Плечи распрямились, походка стала пружинистой. Бородку отпустил! Не без удовольствия замечал, что бабы деревенские и впрямь вслед ему оглядываются. Не соврал Мишка!
– Слышь, мать, отец-то в затвор ушел, не иначе, – намекая на его бороду, посмеивался сын Алексей во время редких домашних побывок Головина. – Удалился от суеты нашей мирской.
– Это еще посмотреть надо, в какой он там затвор ушел, – ревниво посматривала на мужа Тамара Николаевна, отмечая про себя, что тот, действительно, стал выглядеть не в пример лучше прежнего.
– Вы и в самом деле, Игорь Иванович, на себя не похожи, – вставила свое слово и сноха. – Умиротворенный да благостный, прямо завидки берут. Тут как белка в колесе, головы поднять некогда. А вы – гляди-ка…
Головин улыбался в бороду, тетешкая на коленях младшего внука.
– Тамар, а ты в храме нашем бываешь? – поинтересовался он у жены.
– Да захожу по праздникам. Кто еще за вас, непутевых, свечку поставит?
– Как там лавка церковная работает, интересно?
– А тебе зачем? – удивилась жена. – Ты что, и правда в религию ударился? Бороду вон отпустил…
Мать с сыном переглянулись.
– Да свечей мне купить надо. Саврасиха попросила, соседка моя.
Вечером Тамара Николаевна делилась своими переживаниями с сыном:
– Ох, Алексей, неспокойно мне!
– Да чего ты волнуешься? Отец, слава богу, оклемался.
– Вот чего он там все лето делает? Один… Или не один?
– Да ты не ревнуешь ли?
– Может, и ревную! Я на него молодость положила. Все для Игоречка! Только он да работа. Подруг за всю жизнь не нажила. А он – ишь… На старости лет свалил из дома. Да еще при этом цветет и пахнет! Не нужна, значит, стала?
– Да ладно тебе, мать. Куда он без тебя? – успокаивал ее сын. – Ты вспомни, какой он весной был – смотреть страшно. А теперь – гладкий да румяный. Чего тебе еще надо?
Мать была вынуждена согласиться: в Растеряеве муж и правда окреп. И не только телом, но, что не менее важно, и душой. Спокойствие и уверенность сквозили во всем: в походке, взгляде, в разговоре…
«Ну и слава богу», – благоразумно решила Тамара Николаевна.
За неделю до намеченной охоты Головину неожиданно позвонил бывший владелец дома. Сообщил, что собирается заехать на днях, забрать кое-что из оставленного барахлишка.
«Какое барахлишко? – недоумевал Игорь Иванович. – Дома шаром покати. Разве что в сарайке или, может, на чердаке? Ну да пускай приезжает, не жалко».
– Только имей в виду: мы на охоту собрались в субботу. Ты когда приехать-то хотел?
Узнав про охоту, Гена загорелся, стал уговаривать взять его с собой.
– Ладно, поговорю с мужиками, – нехотя пообещал Головин.
Не нравился ему этот человек. Мутный какой-то.
Остальные тоже к просьбе Поскребыша отнеслись без энтузиазма, да отказать было как-то неудобно. Порешили: шут с ним, пускай идет.
Гена нарисовался на пороге накануне дня охоты, поздним вечером. Головин притащил из сада раскладушку – для себя, а гостю, хоть и незваному, постелил на кровати. Поскребыш не отказался, принял как должное. Он вообще вел себя по-хозяйски. Сам поставил чайник, порылся в буфете. Осадить бы его, да проклятая интеллигентность мешала. И Головин поспешил отправиться на боковую.
Лежа в темноте, ворочаясь под храп Поскребыша, он пытался представить себе, как тот когда-то рос, взрослел в этом доме. Делал уроки за круглым столом, помогал отцу по хозяйству, ластился к матери…
Нет, не получалось!
Поутру охотники собрались у Мишкиного дома. Вскоре на стареньком уазике к воротам подкатил местный егерь – Макарыч.
– Мы что, на этой колымаге поедем? – поморщился Гена.
– Можем на твоем крузаке, – хмыкнул Михаил.
– Все, мужики, грузимся! – Макарыч открыл багажник.
– Лиходея нет, – сообщил Мишка.
– Как обычно, – не удивился егерь.
Пока укладывали ружья, провиант и разное охотничье снаряжение, показался Лиходей. В болотных сапогах, в прорезиненном плаще химзащиты. Где только откопал? За спиной ствол. Сам довольный – рот до ушей.
– Это что за чучело? – ухмыльнулся Гена.
Мишка нехорошо зыркнул в его сторону.
– Давай, Лиходей, поторопись! А ты, Ген, – он повернулся к Поскребышу, пожевывая соломинку и с издевкой рассматривая одноклассника, – сколько козлов планируешь взять?
– Как повезет. А что?
– Да, я смотрю, вооружился ты так, будто целое стадо собрался окучить. Куда добычу складывать будем? Прицеп нужен, не иначе.
Мужики с улыбкой переглянулись. На Гене была военная разгрузка. Накладные карманы под магазины на груди и на животе угловато топорщились. Плюс к основному боекомплекту имелся еще полный подсумок патронов. На голове – бандана камуфлированная, на руках – кожаные новенькие перчатки с обрезанными пальцами. Бинокль на груди подчеркивал брутальность образа.
– А это – бинокль-то – на кой? У тебя ж «эсвэдэшка» – того… с оптикой, – искренне удивился Вова.
Ответом его Гена не удостоил.
– Ну все, мужики, двинули! – скомандовал Макарыч.
До охотничьей заимки добрались к полудню. Разгрузились – и вперед. Охота, однако, не задалась. Хорошо, хоть Макарыч подстрелил пяток глухарей. А так бы день зазря прошел.
Обратно на заимку вернулись затемно. Егерь, разведя костер, затеялся с ужином. Мужики развалились у огня. Они уже немного приняли на грудь и пребывали в самом благостном расположении духа.
– Ну как, Макарыч, долго еще ждать? Жрать охота – сил нет! – Мишка похлопал себя по впалому животу.
– Ниче. Потерпишь!
– А куда у нас Лиходей делся? – Приподнявшись на локте, Михаил беспокойно огляделся. – Где он опять шарохается?
– До ветру, наверное, пошел. И чего вы парня всякий раз шпыняете? – с осуждением заметил Головин.