Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 6)
– Да какая там фитотерапия? – отмахнулась Люська. – С ячменем-то? Пошепчет немного бабка да поплюет в глаз. И всего делов! Она меня не раз так пользовала от этой заразы.
– Поплюет?! – Игорь Иванович аж задохнулся от возмущения.
Мишка зашелся в хохоте:
– Не, тут ведь как, Иваныч? Тут, главное дело, навык должен быть хорошо отработан. В глаз-то еще попасть надо! А Саврасиха, боюсь, сослепу промахнется. Тот еще ворошиловский стрелок! Опять же у нее слюна, стопудово, ядовитая, с таким-то характером. Я предлагаю, Иваныч, все-таки к окулисту.
– Вот и я говорю: к окулисту! – обрадовался тот.
– Конечно, – продолжал Мишка. – Я считаю, в глаз плевать профессионал должен. У него как-никак диплом!
– Да ну тебя! – психанул Головин.
Ему было не до шуток.
– Ну, не хотите, чтобы плевала, она по-другому полечит. Чего вы катыритесь?[1] – снова встряла Люська.
Короче, уговорили. Болезного, понятное дело, вызвался сопровождать Михаил.
В сенцах у Саврасихи было тесновато – вдвоем не развернуться. По углам развешаны пучки сушеной травы, какие-то коренья, под потолком нитки с грибами. Сбоку, у входа, лавка, а на ней большущая эмалированная кастрюля с квасом. Мишка зачерпнул ковшиком, приложился, смачно крякнул: хорош квасок! Головин, недовольно хмурясь, ждал, когда тот напьется. Поставив ковшик на место, Михаил постучал в дверь и вошел в дом.
– Здорово, хозяйка! Как жизнь молодая?
Саврасиха сидела за кухонным столом у окна и перебирала ягоду.
– Ишь, – подмигнул Головину Мишка, – зрение у нее плохое. Даже очки не надела.
В доме пахло лампадным маслом, пареной тыквой и еще чем-то приторно-сладким. Полы были устланы домоткаными половиками, на окошках – голубенький в мелкий цветочек ситчик, на полках буфета – белоснежные вязаные салфетки.
Михаил потянул за рукав мявшегося у порога Головина.
– Вот, бабка, привел к тебе пациента, – без предисловий начал он. – Только ты того… В глаз ему плевать не моги. На это он не согласный! И вообще, может, у тебя слюна какая заразная. Ты анализы давно сдавала?
Саврасиха недобро, исподлобья посмотрела на Михаила:
– Мели, Емеля, твоя неделя.
Она тяжело поднялась из-за стола, кряхтя и переваливаясь, подошла к Игорю Ивановичу. Отерев руки о фартук не первой свежести, ухватила его за подбородок.
– Ты бы, бабка, хоть руки помыла! – возмутился Мишка. – А то, понимаешь, никакой гигиены…
– Да замолкни ты, балаболка безголовая! Пошли, милок, на свет. А этого пустобреха не слухай.
Игорь Иванович прошел в зал и присел у окна на облезлую, обитую дерматином табуретку, с опаской следя здоровым глазом за манипуляциями Саврасихи.
Бабка зажгла свечку перед иконами, помолилась и подошла к Головину. Наклонилась к его лицу и, скрутив кукиш, принялась водить им прямо перед больным глазом. Водит кругами, а сама что-то бормочет себе под нос. Прислушавшись, Игорь Иванович с трудом разобрал: «Ячмень, ячмень, на́ тебе кукиш, что хочешь, то и купишь…»
«Стыдоба-то какая! – страдал он про себя. – Хорошо, хоть Тамарка не видит. Со свету бы сжила насмешками своими. Вот до чего отсутствие цивилизации доводит!»
Бабка тем временем продолжала что-то бухтеть и вдруг резко сунула ему фигу под самый глаз. Игорь Иванович от неожиданности откинулся головой назад и саданулся затылком об оконный косяк.
– Может, компресс какой из травок все же или мазь, Анна Григорьевна? – потирая ушибленное место, со стоном взмолился он.
– Сиди уж, – махнула на него Саврасиха. – У самого полрожи заплыло, а туда же: учить меня вздумал! Еще спасибо скажешь. Назавтрева все пройдет. Ступай себе с богом.
– И правда, Иваныч, че тебе – жалко глазу фигу показать? – гоготнул Мишка.
– А ну, чешите отседова! – уже не на шутку разозлилась Саврасиха.
– Может, я вам должен чего, Анна Ивановна? За лечение, – постарался сгладить ситуацию Головин.
– Свечек мне купишь, как в город поедешь. У церкови. И будет с тебя, – отмахнулась бабка.
Выйдя со двора, Мишка хлопнул Игоря Ивановича по плечу:
– Ну все, Иваныч, назавтра от твоего ячменя и следа не останется.
– Да ну тебя, Михаил.
– Вот зря, зря ты Саврасихе не доверяешь! Она у нас, считай, заместо фельдшерского пункта. И грыжу вправит, и ребеночка примет, если кому приспичит, – до роддома-то сто кэмэ. И простуду, и другую какую хворь снимет. Она вообще бабка непростая.
– В каком смысле?
– А ты знаешь, что она в лагере сидела?
– В каком еще лагере?
– Ну не в пионерском же! Я от родителей слыхал: они с мужем приехали сюда в пятидесятых. А до этого лес валили на северах. Там и познакомились.
– А за что сидела?
– Да я толком не знаю. Одни говорят, за то, что во время войны, в оккупации, полы у немцев в комендатуре мыла. Другие – за то, что солярку списывала, когда в гараже работала. Это уже после войны. Кто знает? Но бабка непростая, точно тебе говорю. Ей палец в рот не клади. В прошлом году, помню, Флянтиков бригаду нанял – ферму подлатать. А шабашники – сразу видно, что из этих… из сидельцев. На озеро купаться пришли, разделись – синие все, расписные. И рожи соответствующие! Ну так вот… Раз они на «газельке» своей неаккуратно развернулись на нашей улице, забор-то Саврасихе и повалили. Я к «бугру» их сунулся: дескать, поправить надо бы. А они на меня как поперли! Думал, хана. Куда я один против шоблы такой? Тут, на мое счастье, Саврасиха, божий одуванчик, за ворота как раз выползла. К пахану их подволоклась и на ушко ему что-то шепнула. Потом развернулась и почапала себе потихоньку домой. И что ты думаешь? Тот как заржет – и вслед ей: «Ну ты, мать, даешь! Сильна!» Своим головой кивнул, те инструмент похватали – через полчаса забор как новый стал. А ты говоришь… То-то, брат!
На следующий день ячмень у Головина и впрямь прошел.
– А я что говорил? – обрадовался Мишка, заскочив к нему вечером после работы. – Саврасиха лучше любого профессора. Зря сомневался!
Игорь Иванович только в затылке почесывал, пытаясь найти разумное объяснение своему нечаянному выздоровлению.
– Ну что? На охоту-то идем? – Мишка довольно потирал руки.
– А как же!
– Лады! Я тогда к Люське заскочу сегодня, горючим подзатарюсь. У нее знаешь какая самогонка? У-у-у!
Головин поморщился. Михаил заметил это и, улыбнувшись, поддел его плечом:
– Да ладно тебе, Иваныч! Ты прям как гаишник – все унюхать норовишь. На охоте можно. Мы ж чисто по ностальгии, так сказать. По тихой грусти…
За эти несколько месяцев Головин прикипел душой к своему соседу. И все бы хорошо, но с момента их знакомства Михаил трижды уходил в глубокие недельные запои. Помешать ему в этом не представлялось никакой возможности. Завязав, он дня три ходил мрачнее тучи, на глаза Игорю Ивановичу старался не попадаться. Целыми днями с остервенением драил полы, мыл посуду, стирал… Словом, приводил свое запущенное за период обильных возлияний хозяйство в надлежащий вид. А затем все возвращалось на круги своя: Мишка носился по деревне, помогал Саврасихе, чихвостил Вову Лиходея, ругался с Флянтиковым…
Головин не раз пытался наставить Мишку на путь истинный. Да все впустую.
– Ты ж рукастый мужик, и голова варит как надо! А последнее здоровье пропиваешь, – увещевал он соседа.
– Тоска меня, Иваныч, заела. Тоска зеленая. Можешь ты это понять?
– Да с чего тоска-то?
– Смысла жизни нет! Понимаешь?
– Женился бы на Люське, детишек бы нарожали. Вот и был бы тебе смысл.
Михаил невесело усмехнулся:
– Иваныч, ты глянь на меня. Я ж инвалид. Какие дети? Родить – дело нехитрое, а подымать кто будет?
– Знаешь, как говорят? Бог дает детей – даст и на детей.
– Да я не про то. Я, может, загнусь не сегодня завтра, а Люське одной корячиться? Ей вон Митьку своего бы вырастить, выучить.
– Да что это за разговоры такие? – возмущался Головин. – «Загнусь»…
– А… – отмахивался Мишка. – Вот на войне у меня смысл был. Когда пацанов своих из ущелья выводил, когда прикрывал, вытаскивал… Был. А здесь…
– Ну а как же другие-то живут?
– Да че мне другие?! – тут же заводился Михаил. – Другие с утра до вечера деньгу заколачивают, чтоб жрать побольше да пить послаще. А мне неинтересно. Можешь ты это понять? Не же-ла-ю! Вот ты, Иваныч, зачем живешь?