Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 5)

Вскоре и Головин оказался невольным свидетелем очередного Вовиного злоключения.

Вызвался тот баньку Саврасихе поправить. Ну, как поправить… Там делов-то всего ничего – окошко заменить. Косяки оконные сгнили совсем. Михаил уже новые сделал и раму к ним, осталось по месту установить. Только сам он последнюю неделю на ферме зашивался, а Саврасихе приспичило: вынь да положь!

Бабка, конечно, понимала, что сильно рискует, но, видать, рассудила так, что дело-то пустяшное и навредить Вова при всем желании не сумеет.

Но на то он и Лиходей!

Надо отметить, что банька у Саврасихи была едва ли не древнее ее самой. Шлаколитая, под тесовой крышей. Шлак со временем местами выветрился, а вокруг окошка так и вовсе посыпался: щели в палец толщиной! Естественная вентиляция, короче, образовалась.

Вова к делу приступил с энтузиазмом. От выдерги, предложенной Саврасихой, снисходительно отказался и, пригнувшись, решительно шагнул в предбанник. Вскоре в окошке замаячила его сияющая физиономия. Глядя на Головина, он сделал успокаивающий жест: дескать, будь спок! Щас все будет! Ухватился ручищами за оконные косяки – и со всей дури рванул на себя.

Что произошло дальше, Головин с бабкой не сразу сообразили. Раздался страшный грохот, над банькой взметнулся столб пыли. И в неожиданно образовавшемся проеме они в полный рост увидели присыпанного шлаком Вову – с вытянутым лицом и оконным коробом в руках. Со стороны можно было подумать, что в несчастную Саврасихину баньку попал невесть откуда прилетевший снаряд.

Пока Головин оценивал масштабы разрушения, Вова на полусогнутых ногах вышел наружу, бережно прислонил короб к уцелевшей стене и, ни слова не говоря, припустил со двора. Вслед ему неслись проклятья Саврасихи. Фронт работы на ближайшее время Михаилу был обеспечен.

Мишка каждый раз костерил своего непутевого приятеля на чем свет стоит, но при этом относился к нему с трогательной отцовской нежностью и заботой. Деревенские знали: если вдруг кто позволит себе Вову обидеть, дело будет иметь с Михаилом.

Когда друзья вместе прохаживались по деревне, выглядело это забавно. Вова – долговязый, мосластый и нескладный – шагал широко, размеренно, размахивая на ходу огромными клешнями. Каждая ладонь что твоя лопата! А рядом, едва поспевая за ним, припрыгивал Мишка – невысокий, поджарый, пружинистый. Скроен он был по-мужски ладно, и даже хромота его не портила. Головин, как-то раз моясь с ним в бане, подивился, что тот, щуплый с виду, оказался мускулистым, жилистым. Под левой его лопаткой Игорь Иванович заметил след от пули. Ноги все осколками посеченные. Рука шрамами исполосована. Одним словом, живого места на парне не было.

Иногда Головин с Михаилом заходили к Саврасихе. Бабка подслеповато щурилась, изображая радушие:

– Проходите, проходите, помощнички дорогие… Уж как бы я без вас…

– Да как-как? Замухоморилась бы совсем! – с порога подзуживал ее Мишка.

Бабка обиженно поджимала губы. Пока сосед таскал воду в баню, жалобно вздыхала, глядя на Головина:

– Охо-хонюшки-хо-хо…

– Что такое, Анна Григорьевна? – участливо интересовался Игорь Иванович.

– Помру я скоро, милок, как есть помру!

Она опускала глазки, наблюдая исподтишка за его реакцией.

– Да ну что вы, Анна Григорьевна! С чего это помирать-то собрались?

– Сон плохой видела, милок. Не иначе на Яблочный Спас и преставлюсь.

Саврасиха сквашивала скорбную физиономию и заводила привычный, доставлявший ей странное удовольствие разговор обо всех почивших в последнее время жителях деревни. Головин спешил найти уважительный повод, чтобы улизнуть во двор:

– Пойду Михаилу помогу…

Мишка топил баню.

– Чего она там? Жалуется? На меня небось?

– Помрет, говорит, скоро.

– Ага, щас! Да она нас с тобой переживет. Вот до чего ж хитрая бабка! Я, говорит, Мишенька, не вижу совсем ничего. А тут как-то на днях печку ей чищу, а сам боковым зрением секу: сидит она – скучает! И от нечего делать палкой своей ромбики на ковре у ног обводит. Ро-о-овнехонько так! Щеколда старая.

– Нехорошо так о пожилом человеке, Миш.

– Да она ж ведьма! К ней бабы наши все гадать бегают. Она тебе если вдруг предлагать чего будет – водички там попить, – ты не вздумай!

– Неужто отравит?

– Зря смеешься. Мужик ты еще ничего так. Бабы наши на тебя заглядываются. Смотри… Надумает тебя кто приворожить – Саврасиха тут первая помощница.

– Ну что ты на человека наговариваешь?

– Я наговариваю?! – Мишка задохнулся от возмущения. – Плохо ты ее знаешь! Тот еще персонаж… Прикинь, что она мне тут недавно заявила. «Я, – говорит, – Миша, как помру, так ты мне в гроб очки положи. Смотри не забудь!» – «На что, – интересуюсь, – тебе, бабка, очки на том свете? Дорогу в царствие небесное боишься не найти?» А она мне ласково так: «Положи, Миша. А не то я тебе, сопля свинячья, во сне являться буду». Нет, ты понял?! Это мне заместо благодарности! «Это как так – являться?» – удивляюсь. «А помнишь, – говорит, – деда Митрия из Легостаева? Лет пять назад помер. Седенький такой. С костыльком все ходил». – «Ну, помню», – отвечаю. А она мне ехидно так: «Хорошо, что помнишь. Так вот… Он, как помирал, попросил жену свою, Варьку, в гроб костыль его положить. А та, тетеха, забыла». – «И что?» – спрашиваю. «А то, – объясняет мне Саврасиха, – что в первую же ночь и явился старчик!» Во, думаю, заливает бабка! А сам, значит, дальше выпытываю: «Костыль, что ли, требовать?» – «А то зачем же?» – гнет свое Саврасиха. «И чего жена?» – интересуюсь. А она мне в ответ: «Ну чего… Давай каяться да прощенья просить. Хорошо, старик невредный был. Простил. Велел только костыль ему передать». О как! Новый поворот! Спрашиваю опять: «Это как же так – передать?» А Саврасиха: «Через месяц, сказал, в соседней деревне баба помрет. Вот с ней передать и наказал». – «В смысле? – смеюсь. – Бандеролью?» А она мне: «До чего ж ты, Михаил, умом слаб. – Мишка смешно передразнил Саврасиху. – В гроб ей положить!» Интересное кино получается. Я опять с вопросом: «Так че? Жена прям так в соседнюю деревню и поперлась? С костылем?» Саврасиха поморщилась и ответствует мне: «А то как же? Съездила. Аккурат в тот срок, как Митрий и указал. И в самом деле там баба померла». Во дела! «А родные-то, – удивляюсь, – не возражали, когда она костыль в гроб пихать начала?» А она мне, старая перечница: «Так люди ж с понятием. Не то что ты. Сообразили: ежели откажут – дороже будет. Дед же им покою не даст! Так что ты, Миша, очки мои не забудь. Не забудь!..» Мишка потряс скрюченным пальцем, вновь изображая Саврасиху. «Не сомневайся, – говорю, – бабка. Положу». А куда, Иваныч, деваться? Она ж, ведьма старая, и впрямь припрется. Я ее знаю!

– Интересная у вас дружба получается, – от души посмеявшись, заметил Головин. – Все время в контрах, а сам помогаешь ей.

– Ну а как не помочь? Соседи все ж таки. Она хоть бабка противная, но… Знаешь, как говорят? Всякая живая душа калачика хочет. Ладно. Пошли.

И вот так день за днем, неделя за неделей… Не успел Головин оглянуться, а лето, считай, пролетело. На календаре август. Пора домой собираться: занятия в школе на носу. Хотя в последнее время все чаще и чаще стал он подумывать: а не уйти ли ему с работы? Все нервы поистрепал в школе. Нет, в самом деле? Здоровье дороже. В крайнем случае учеников можно взять – к экзаменам готовить. Чего время тратить на тех, кому история не нужна?

«Проживем!» – думал он.

Незадолго до его отъезда Михаил решил организовать не раз обещанную охоту. Да тут, как на грех, с Игорем Ивановичем неприятность случилась: ячмень, будь он неладен, выскочил. Просифонило, видать, где-то. Глаз отек, еле открывается. Болит, чешется. Какая уж тут охота? Попробовал мазь прикладывать – Люська поделилась – толку никакого. И болячка-то вроде пустяковая, а измучился – сил нет.

– Пойдем, Игорь Иванович, к Саврасихе. Она враз заговорит. Чего мучиться-то? – увещевала его Люська.

– Люда! Я заслуженный учитель России. У меня сорок лет педагогического стажа. И ты хочешь, чтобы я, человек с высшим образованием, потащился к темной бабке ячмень заговаривать? Молодая, современная женщина! Ну как не стыдно? Ты смеешься надо мной?

– Знаете что? – обиделась Люська. – Смех смехом, а вот когда Митька у меня в полгодика грыжу пупочную наорал себе, так врачи сразу сказали – оперировать. А Саврасиха вправила. Без всяких операций. Соседка моя, Наташка, тогда тоже надо мной смеялась. С ее пацаненком такая же беда приключилась. Только вот она его под нож положила, а мы так обошлись! Саврасиха, помню, пробочку резиновую от пенициллинового бутылечка в пупок ему вставила, сверху монету пятикопеечную, советскую еще, пластырем все это крест-накрест заклеила. И что ты думаешь? Как не бывало грыжи-то! Сходи-сходи, Игорь Иванович! От тебя не убудет.

– И правда, Иваныч, – подключился Мишка. – У меня вот как нога на непогоду разболится, так я разве что на стену не лезу. Спасу нет! Никакие таблетки не помогают. А Саврасиха компрессами своими вонючими ногу мне обложит – и как рукой всю боль снимает. Точно тебе говорю!

– Да отстаньте вы от меня! Что за мракобесие такое? Я же себя уважать перестану после этого.

– Ну и мучайтесь дальше, – обиделась Люська. – Нечего тогда жаловаться.

– Заговаривать не дам, – подумав, объявил Головин. – Вот если она травками какими полечит, примочками – это пожалуйста. Фитотерапию пока еще никто не отменял.