Наталья Короткова – Сердце-вещун (страница 4)

Прогулявшись, принимался за хозяйство. Со временем поправил забор, крыльцо новое изладил. Спасибо Михаилу, сам бы не справился. Да! Косить научился! Тоже не без помощи соседа. В сарайке нашлась старая литовка. Мишка отбил косу на наковаленке, слегка прошелся по тонкому лезвию брусочком и опробовал инструмент в деле.

– Ты, главное, пяточку косы к земле прижимай, а носочек чуток выше держи, – втолковывал он Головину.

Поначалу у того неловко выходило, а потом ничего, приспособился. И пошло дело! Приведя в порядок двор и заросший огород, прошелся за оградой. Войдя во вкус, перекинулся на двор Саврасихи.

Работал, как положено, поутру – пока роса не сошла, – млея от звонкого, чистого пения косы. И казалось ему, что нашел он наконец то, что так давно и мучительно искал. И вот, точно путник, утомленный дальней дорогой, припал к роднику живому – пил взахлеб и напиться не мог!..

За хозяйственными делами день протекал незаметно. После обеда Головин отдыхал за домом, в теньке. Лежа под развесистой черемухой на продавленной, местами аккуратно заштопанной раскладушке, Игорь Иванович перечитал добрую половину книг из библиотеки бывших хозяев. А вечером он отправлялся на другой конец деревни – к Люське Печенкиной, за молоком.

Люська – крепкая, молодая баба с миловидными ямочками на лице и жилистыми натруженными руками. Жила она без мужа, с сыном Митькой – пацаном лет шестнадцати. Работала на почте. Держала при этом нешуточное хозяйство: двух коров, поросят, кур полон двор.

– Не тяжело, Людмила, одной управляться? – спросил ее как-то Игорь Иванович, придя за молоком.

– Тяжело, не тяжело… Мне сына подымать надо. После школы в город поедет – в институт поступать. На какие шиши учить? На почте что за деньги?

– Ну а муж?

– А… Выгнала! Пил, как собака.

– Не жалеешь?

– Больно надо – жалеть! Я ж после развода как с войны вернулась. Вспомнить страшно… Он так-то мужик неплохой был. Заботливый, хозяйственный. Пока трезвый. Сколько же я натерпелась от него! Сколько на себе таскала с пьянок этих, сколько по дружкам рыскала ночами… А зимой! Один раз под забором, у магазина, в сугроб завалился. Ночь. На улице ни души. Его уж снежком припорошило, сердешного. Еле растолкала. Поморозился. Думала, без пальцев останется. Уж как только не просила его: не пей! Сын ведь растет. Какой пример ему? Все без толку!

– И где он теперь? – поинтересовался Головин.

– В город уехал. Соседка говорит, видела его недавно. С бомжами у вокзала выпивал.

Люська вздохнула.

– И что ж это нынче за мужик такой пошел? А, Игорь Иванович? – Она горестно подняла брови. – Поизмельчал ваш брат однако. Другой раз смотришь – вроде мужик. А приглядишься – так, видимость одна. Коснись чего – сразу в кусты. Взять хоть деревню нашу. Поразбежались ведь, как зайцы, – легкой жизни искать. Однокашники мои все до одного усвистали. Кто сразу после школы, а кто уже и детишек нажить успел. Так ведь и баб своих, и детишек побросали. Разве ж это мужики? Вот, помню, мамка моя про дедов своих рассказывала – прадедов моих, значит. Так те в свое время по Столыпинской реформе аж из Саратовской губернии сюда перебрались. Вот люди были! Сначала до Томска по железной дороге в теплушках ехали. А после до места – уже на подводах. Со всем скарбом домашним. Скотина, опять же, с ними. Можешь себе представить? Детишки с бабами на подводах, а мужики – рядом, пешком. По сорок верст в день проходили! Обутка, рассказывали, в труху. Тряпками перемотают ноги – и вперед. Ночевали под открытым небом. А дело весной было. Бабка мамкина вспоминала: через реку переправляться сунулись вброд – тонуть начали. Вода ледяная! Отец ее, пока детишек на руках выносил да утварь домашнюю спасал, застудился. В дороге и помер. А как до места добрались – первым делом землянок нарыли, целину распахали, отсеялись, потом дома взялись рубить. Ты нынче много мужиков знаешь, кто дом сумеет поставить? Да ладно – дом! Землянку бы вырыли – и то хорошо… А наши?! Не успели обжиться на новом месте – тут тебе революция. Следом – Гражданская. Мужики, после того как колчаковцы пришли да деревню пожгли, в партизаны подались. Слава богу, все живы остались. Прадед, правда, после ранения всю жизнь с рукой маялся, прямо как Мишка наш. А потом коллективизация. Тоже хватили лиха. И вот вроде все наладилось, вроде жить начали по-человечески… Тут опять война – Отечественная! Мужики – на фронт. С фронта вернулись – хозяйство восстанавливать надо, хлеб сеять… Я к чему это все? Вот ведь порода была – и воевать, и работать горазды! Дом ли поставить, скотину обиходить, хлеб ли вырастить. И рыбаки, и охотники. На все руки мастера. Не то что нынешние. А детей – детей сколько в семьях было!.. И возьми сейчас. Помню, когда Митяйка мой подрос, я только заикнулась своему, что хорошо бы второго, пока молодая. Так ему, бедному, аж поплохело. Это ж ответственность, говорит, какая! Одного бы прокормить! По телевизору только и слышно: демография в стране хуже некуда, рождаемость падает. Думаешь, бабы рожать не хотят? Мы-то родим. Так его ж еще на ноги поставь, в люди выведи. А мужикам оно надо? Ответственности они, видишь ли, боятся! А деды наши ничего не боялись. Можешь ты себе представить, чтобы сейчас вот так сорвался кто – и на другой конец страны, на пустое место? Своим ходом, да с семьями? Да чего далеко ходить, ты погляди вокруг! Сколько земли заброшенной – и никому дела нет…

Люська с остервенением сдернула с головы платок. По всему видать, наболело у бабы.

– Чего молчишь?

– Да, Людмила… Тяжело, однако, за весь мужской род ответ держать, – качнул головой Игорь Иванович. – Припечатала. Нечего сказать.

– Да уж ответь что-нибудь!

– Ну хорошо. Вот ты говоришь: поразбежались мужики, земля брошенная… А сама Митьку своего на город настраиваешь. Деньги на институт копишь. Так?

– Коплю! – с вызовом ответила Люська. – А какая мать не хочет, чтобы ее ребенок в достатке жил? Тут-то какой достаток… Всю жизнь в навозе копаешься, жизни не видишь. Государству-то мы шибко нужны? Колхоз развалили. Школу и фельдшерский пункт закрыли – в Легостаево теперь таскаемся. Перекупщики, паразиты, ездят – мясо за бесценок скупают. А ты видел, сколько оно в магазине стоит? А молоко? Вот и получается, рабочему – полтина, а нарядчику – рубль! Мы ж для них не люди, а так, – она мотнула головой, – трава на обочине. Затоптали – и не заметили.

Люська всхлипнула.

– Ты прости меня, Людмила, – растерялся Головин. – Я ведь не в осуждение… – Он с трудом подбирал слова.

– Да это ты меня прости, Игорь Иванович. И чего я на тебя накинулась? – Люська виновато улыбнулась. – Разбередил ты мне душу расспросами своими про бывшего. Давай банку-то. Налью парного.

Так, прежде городской до мозга костей житель, Головин проникался мало-помалу заботами и нуждами сельчан. И не переставал удивляться. Одна страна вроде. Один народ. Два часа езды на электричке – а какая разная жизнь, какие разные проблемы! Сноха вон страдает, что в этом году в Турцию слетать не получится: доллар вырос. А у Люськи Печенкиной голова болит, чем скотину кормить. Внук старший ноет: айфон бы ему последней модели, у всех одноклассников уже есть. А Митька до школы, что в соседней деревне, полтора часа пехом добирается. Свою-то, в Растеряеве, закрыли давно. Или Михаила взять. Не из-за жалких же семи тысяч он на ферме надрывается. Прожил бы на свою пенсию.

Так что же тогда держит этих людей здесь? Что не дает им бросить все и найти себе местечко потеплее? Так примерно размышлял Головин, и становилось ему отчего-то стыдно.

Отчего и перед кем стыдно?

Вечерами в гости заходил Михаил. Днем-то он на ферме пропадал. Игорь Иванович соседу был рад. Всегда веселый, энергичный, Мишка оживленно принимался рассказывать последние деревенские новости. О том, что Флянтиков, хозяин фермы, опять, болван, не те корма закупил. Что Саврасиха сегодня с крыльца навернулась. Ребятишки соседские прибежали, говорят: встать не может. И пришлось среди рабочего дня все бросить и мчаться со всех ног оказывать неотложную помощь. Люська – та, бестолочь, спину сорвала. Уголь привезли, так она – одна! – его весь в углярку перетаскала.

– Вот куда? Говорил же, что помогу. Нет! Неймется ей. Надо упластаться! – горячился Михаил.

До всего ему было дело. Обо всем была забота.

Иногда Мишка приходил с другом, Вовой Лиходеем.

– Лиходей – это кличка или фамилия? – поинтересовался Игорь Иванович, услышав о Вове впервые.

– Это, Иваныч, натура. Познакомишься – поймешь.

Вова, действительно, оказался ходячим недоразумением. Дня не проходило, чтобы с ним не случилась какая-нибудь неприятность. И всякий раз из передряг вытаскивал его Мишка, потому что сам Вова, несмотря на устрашающее прозвище и внушительную наружность, был беспомощен, как ребенок, и ласков, как теля. Более добродушного человека, чем Лиходей, во всей округе не сыскать. Но, где бы он ни появлялся, повсюду его сопровождали беды, напасти и всяческое неблагополучие. К чему бы ни прикладывал руки – неизменно случалась потрава, урон и разорение. Реабилитировать непутевого товарища в глазах сельчан, исправляя его «косяки» и компенсируя причиненный ущерб, опять же приходилось Михаилу.

Помимо тотального невезения отличало Вову и редкое в наши дни нестяжательство. Последнее с себя готов был снять и отдать первому встречному, чем не упускали попользоваться все кому не лень. К тридцати годам ни дома не нажил своего, ни хозяйства, что созданию семейной жизни, разумеется, никак не способствовало. И потому жил Вова с семьей сестры. Все, что зарабатывал на лесопилке, тратил на племянников. «У Вовы в кармане одна вошь на аркане, – насмехались над ним деревенские невесты. – А в другом – блоха на цепи!»