Наталья Кодрянская – Сказки (страница 34)
На его письменном столе все зашевелилось, послышались восклицания и смех, как будто вещи очнулись от долгого сна.
— Вот бедняга наш хозяин, — сказала ручка, — опять он потерял целый день. Боюсь, что больше он ни на что не способен: ведь ни одной строчки, ни одного слова за весь день. Конечно, если б он догадался взять меня в руку, все пошло бы по иному. Я бы сумела повести его за собой.
— Вот оно как! — прервала ручку бумага, — может-быть вы скажете, что это вы пишете за писателя?
— Без меня ни одной буквы не удалось бы написать ручке, — вставили чернила, — я источник той жизни, что рождается под пером писателя.
— А я его совесть, — задумчиво сказала бумага.
— Разве вы не заметили, — сказала ручка, — писатель последнее время хандрит. И что за манера постоянно описывать в своих повестях богатую беззаботную жизнь хорошо одетых людей, а сам так одет, на улицу стыдно выйти.
— Как он изменился, осунулся, — вмешался графин, — он даже перестал напевать, а это всегда помогало ему в работе.
— Конечно, он часто пишет о вещах всем известных, и выраждется общими местами: небо голубое, деревья зеленые, и само собой, у него все красиво, — заметила ручка, — да если бы он постоянно не сдерживал меня, каким чудесным я могла бы представить все это затасканное, приевшееся, а главное, ничего не говорящее. Я уверена, я писала бы куда ярче!
— Вот куда приводит избыток воображения, — насмешливо сказала промокашка. — А еще большой вопрос, кто из нас нужнее писателю.
— Конечно, я! — и ручка высокомерно оглядела своих собеседников, — а ваше мнение, милая промокашка, с ним кто же считается: ведь вы все видите шиворот-навыворот!
— Но мы — мы не согласны, — взволнованно перебивая друг друга, заговорили чернила и бумага, — с нами вы обязаны считаться.
— Да и кто вы такая? Кто знает, чем были ваши предки и были ли они у вас? А я могу насчитать четыре поколения, по крайней мере, — уже сердито добавила бумага.
— Чего же проще, — миролюбиво сказал графин, — пусть каждый из вас напишет свою биографию. Тогда и узнаем, кто тут первый и главный для писателя.
— Начнем с меня, — сказали чернила, — дело в том, что меня хватит только на мою биографию, и то если ее рассказать в самых кратких словах.
— В таком случае, не согласитесь ли вы, чтоб вас разбавили водой, как это делает наш хозяин, когда у него нет денег купить новую банку чернил, — предложила ручка: ей очень хотелось заняться своим собственным литературным трудом.
Чернила нехотя согласились. И из черных обернулись бурыми. Ручка обмакнула перо, и никого не спрашивая, решительно принялась за свою биографию.
РУЧКА
— Я родилась в средней чиновничьей семье, — так начала ручка, и сейчас же остановилась.
Что за чепуха, подумала она, ведь это просто слова из рассказа нашего писателя, и это совсем не то, что и хочу сказать. Она принялась усиленно думать.
Как странно: теперь, когда я могу писать самостоятельно, у меня все путается, и нет ни одной собственной мысля. Возможно, что служа так долго писателю, я растратила всю мою фантазию, а без воображения, не проникал в сердце вещей, нельзя ничего описать. Или я такой родилась просто ручка с железным копьем вместо носа.
Все эти мысли ручка оставила про себя. Она только вздохнула и уступила очередь чернилам.
ЧЕРНИЛА
— Когда писатель набирает меня на перо, мне всегда хочется упасть на бумагу кляксой. Только тут я могу проявить самостоятельность и выразить то, что живет во мне. Очень часто мне это удастся, и я неизменно вспоминаю деревенский палисадник, а в нем большой куст бузины. На бумаге цветут гроздьями белые душистые цветы, и я один на этих белых цветков. Потом я вижу себя черной ягодкой. Как хорошо мне было висеть среди тысячи тысяч братьев и сестер.
— Вы будете чернилами! — дразнили нас всезнайки-воробушки.
Вы натворите много зло и бед в вашей жизни, — вторили малиновки, занятые устройством своего гнезда.
— Какие вы все странные, и что за манера запугивать несмышлёных детенышей бузины! — строго обрывал их серый попугай: он сидел на жердочке в золотой клетке у распахнутого окна.
Но птицы еще веселее подхватывали свои шутки: ведь они искренно любили куст бузины, а старого попугая только жалели и не обращали внимания на его ворчню.
Однажды к нам и палисадник пришел маленький горбун с огромной корзиной на плечах. Он поставил корзину наземь и принялся снимать нас с дерева одну за другой.
— Какие прекрасные книги напишет вами человек, — приговаривал горбун, бережно укладывая нас в корзину.
Тут с пера упала клякса.
На этом и окончились записки чернил.
Промокашка была краснее обыкновенного, и явно дулась. Подумайте, ведь писатель не мог обойтись без нее, а между тем, ручка, чернила и бумага, казалось, совсем забыли о ее существовании, и это ее глубоко уязвило. Только когда чернила упали кляксой на бумагу, ручка заметила промокашку:
— Не угодно ли вам впитать в себя кляксу?
Но промокашка и не подумала сдвинуться с места.
— Не сердитесь, — продолжала ручка, видя, что ей не обойтись без промокашки, — я напишу и вашу биографию.
— Мою биографию, — рассердилась промокашка, — вас об этом никто не просит. Мне просто хочется рассказать о моей теперешней жизни.
— Прекрасно, — согласилась ручка, — мы вас слушаем.
ПРОМОКАШКА
— Я живу фантазией, — начала свой рассказ промокашка, — и все зависит от моей прихоти. Иногда я впитываю в себя всю фразу, другой раз только ее конец или начало. Из кляксы я могу создать самые фантастические фигурки, рожицы, зверей, цветы. При моем даре впитывать чернила, мне часто достаточно одной завитушки, чтобы передо мной возник весь мир, описанный на бумаге. Возьмем для примера биографию ручки… Странно! я ничего не могу разобрать. Уж не виноваты ли в этом водянистые чернила? И почему бы мне самой не пофантазировать и рассказать, чем была ручка в своей прошлой жизни.
— Слушайте, — вслух сказала промокашка, — много-много лет назад ручка была крепкой добротной дверью. За дверью жили добродушные старички. Они бережно обращались с дверью, часто смазывали ее петли, а к праздникам еще чистили и бронзовые украшения. И все было хорошо до того дня, когда дверь вдруг сошла с ума.
— Сошла с ума? — удивленно прервал промокашку графин, — никогда я о таком не слыхивал.
Все хором подтвердили, что они тоже никогда о таком не слыхали, и только ручка, вне себя от негодования, молчала.
— Что поделать, сошла с ума! — повторила промокашка, — кажется ли вам естественным, чтобы двери, при такой спокойной жизни, вдруг стало скучно? А именно так и случилось: двери стало скучно. Она беспрестанно хлопала, не желая ни на секунду оставаться спокойной, и громко скрипела. И в одну особенно тихую ночь дверь, без всякой причины, так вдруг разбушевалась, что сорвалась с петель, и упав на каменные плиты, разлетелась в щепы. Из такой вот щепки и была сделана наша ручка.
— Я все это запишу, — сказала ручка, — не только для того, чтобы присутствующие, но и весь свет знал, какая бессовестная лгунья промокашка: до чего она плоска и как она может впитывать в себя всякую чушь!
— Как вы нетерпимы, — сказал графин, — а ведь в рассказе промокашки есть доля истины, поскольку вы деревянная.
Ручка сделала вид, что не слышит, и обратившись к бумаге, принялась записывать ее повествование.
БУМАГА
— У меня такое чувство, — начала бумага, — будто я голая. Попробую наперед одеться в те мысли и чувства, какими я жила до того, как стала чистым листом бумаги. Из хлопка я волею судьбы превратилась в материю. Из добродушного мечтателя я вдруг стала легкомысленной вертушкой. Не только вкусы и привычки, но и жизнь моя переменилась — ничего общего с той жизнью, которой я жила, когда была хлопком. В огромном платяном шкапу мы висели в несколько рядов: тут были и нарядные платья и совсем простые. От одного их шуршанья могла закружиться голова, но к счастью у меня ее не было. Ах, что за прекрасная жизнь это была!
— Если позволите, я зачеркну «ах», — вставила ручка, — это восклицание давно потеряло свой первоначальный смысл и остроту, оно стало просто ничего не выражающим звуком.
— Ах, нет, — возразила бумага, — у меня без «ах» ничего не получится. Но я вам обещаю не злоупотреблять им в моих других жизнях. Я постоянно ездила с бала на бал, в рестораны, на концерты…
— Постойте, — прервала опять ручка, — насколько я понимаю, это ваша хозяйка выезжала…
— Ах, конечно, хозяйка, — раздраженно сказала бумага, — но все это она делала только для того, чтобы блеснуть мною, всем показать меня. Да и любезности, что ей говорили, относились главным образом ко мне. Эти постоянные выезды все-таки меня под конец начали утомлять, и однажды, вернувшись с бала, я вдруг лишилась чувств.
— Просто вас выбросили, — заметила ручка.
— А когда я пришла в себя, — повысив голос, продолжала бумага, — я уже была книгой. На мне была изумительная обложка, и все, кто проходил мимо витрины магазина, где я лежала, останавливались, чтобы полюбоваться мной. Еще бы! Я получила на конкурсе премию: меня объявили самой лучшей книгой за год. Все книги вокруг меня мне завидовали. Когда я стала книгой, целый мир вдруг оказался запертым во мне: в этом мире время было неподвижно, старики не умирали, а молодые не старели. Из книжного магазина я попала на полку в библиотеку. Прошло много лет. Я переходила от одного читателя к другом, перебывала во многих руках. Особенно мне запомнился один критик. Вот нахальный народ! И это после того, как я получила премию, он вздумал меня критиковать! Он нес такую белиберду, и мне стоило большого труда сдерживать одну из героинь романа, которая все грозилась пойти к нему и окатить его холодной водой. Годы шли. Меня стали все реже брать из библиотеки и я могла свести немало знакомств с другими книгами, моими соседями по полке. «Вы вышли из моды, сказала мне старая грамматика, моя ближайшая соседка: почитали вас, и вы надоели». Меня это очень уязвило. «Ангелы больше не в моде, говорила грамматика, вот философия, это еще куда ни шло. Но ваша философия какая-то тощая». В это время в библиотеку вошел уже не молодой человек, он был бедно одет и казался утомленным. Улучив минутку, когда в библиотеке никого не было, он направился к полке, где я стояла. «У меня нет даже собственной книги, что я написал двадцать лет тому назад!» бормотал он с горечью, и оглядевшись, незаметно взял меня с полки и сунул в карман. Мы жили душа в душу. Уже давно моя нарядная обложка была заменена серой бумагой. Каждый вечер, присев к столу, мой хозяин принимался меня читать; иногда он плакал, перелистывая памятные ему страницы. Я скоро узнала его тайну: во мне жила девушка, которую он когда-то горячо любил.