Наталья Кодрянская – Сказки (страница 36)
Когда владелец сапогов наклонился меня поднять, я увидела самый красивый помидор, какой я когда-либо встречала, это был его нос; на меня лукаво блеснули синие, вымытые солнцем глаза. На его тонких длинных губах повисла довольная улыбка. С котомкой на широкой сутулой спине, с лицом обросшим золотой рожью, которую трепал ветер, веселым полевым сусликом глядел прохожий. Он схватил меня и повертел в своей огромной руке. Потом, легко опираясь на меня, пошел.
Он оказался таким же бродягой, как я — без роду, без племени. Мы спали там, где нас заставала ночь, чаще всего в придорожной канаве, а то в овраге, а то, бывало, приютят у себя добрые люди. Обычно я стояла, прислонясь к стенке, или, лежа на лавке, смотрела вокруг себя всеми трещинками и царапинами, что были на мне, и без конца слушала разные истории, которые так занятно рассказывал мой хозяин.
Он много странствовал в своей жизни. И я все больше проникалась к нему уважением. Мне часто бывало тоскливо и одиноко, и я всегда удивлялась, как немного нужно моему хозяину, чтобы чувствовать себя счастливым. Полосатый закат заставлял его просиживать целыми часами на краю дороги и любоваться красными, синими, фиолетовыми лентами, покрывавшими небосклон. Свеже умытый поутру блестящий анютин глазок, или золотая дорога, с танцующими по ней нашими черными длинными тенями, все приводило его в восторг. Я жадно глядела вокруг, жалея, что не умею радоваться так искренно, как это делал мой беззаботный хозяин.
Алые маки, что попадались нам на поле, напоминали мне о красном зонтике. После таких встреч мне бывало всегда грустно и чего-то жаль. Мне казалось: будь зонтик со мной, я была бы куда счастливее. Не вернуться ли мне в лавку? — думала я, ведь это он пробудил во мне мечту о счастье и толкнул идти на поиски другой жизни; и вот я оставила его; и не он ли, тоскуя, посылает мне весть о себе, алея на дороге полевым маком?
Моему хозяину часто снились сны, и он любил рассказывать их мне, потому что в этих снах я всегда играла главную роль. То ему снится, что я волшебная палочка и привожу его в какие-то изумительные города, жители которых, узнав о нашем приходе, наперерыв приглашают нас к столу, где столько всякой еды, что можно было бы есть не переставая, целыми днями: это, однако, не мешало моему хозяину просыпаться очень голодным. То ему снится, что мы поднимаемся на какие-то высокие, неприступные горы — и от моего прикосновения они открывают свои недра: там стоит чудесный деревянный конь, что в одну ночь может объехать вокруг света, там живет и рыба-кит, она берется в три дня все моря и реки переплыть; но чтобы завладеть конем и китом, мой хозяин должен кинуть меня, а ему жаль со мной расстаться. С тобой, говорил он смеясь, никогда не бывает скучно, а всю землю мы и так обойдем.
— Как жаль, — говорил он мне, — что ты не слышишь топота листьев, травы, пения птиц.
И правда, я видела как колыхалась трава, как трепетали на деревьях листья, как птицы, смешно надув зоб, открывали клювы, но ни единого звука не вылетало из их горлышка. Зато я слышала как на дороге, по которой мы шли, пьяными голосами пели камни, а по вечерам я глядела на падающие звезды и — прислушивалась к их тоненькому свисту; однажды мне даже показалось, я уловила мотив песни, что напевала луна и что на земле уже все позабыли.
Мы ходили во всякое время года. Только когда начинались настоящие морозы, и опасность замерзнуть была большая, мы забирались в какую-нибудь деревушку, чтобы покинуть ее с первым запахом весеннего талого снега.
Пахло гарью, белый густой дым поднимался над овином, сладко выедая глаза; блестящие черные галки возились в свежем навозе, что золотился на большаке. Из мокрого рассыпающегося снега торчали красные твердые прутики ивы. А в больших, по весеннему светлых лужах, яркой синей звездой вспыхивало небо.
От горячего молодого солнца, от брызжущего хрустального дождика, проникавшего в мои трещинки, у меня сладко ныло внутри: я разбухала, а ветерок, что вдруг срывался и принуждал идти быстрее, меня страшно расслаблял. Иной раз, идя рядом с хозяином, я на ходу засыпала и видела всегда один и тот же сон.
Это был лес, но не тот, которым не раз мы проходили с хозяином, когда он, как мне казалось, особенно крепко держал меня в руке; неуловимая связь устанавливалась тогда между нами и делала меня какой-то рассеянной — я шла по лесу, не замечая его. В лесу моих снов птицы пели, трава и листья говорили между собой на понятном мне языке, а каждое дерево было чем-то странно повторено во мне. И только я хотела подойти ближе к какому-нибудь из них, узнать, в чем же это мое сходство, как тотчас же и неизменно просыпалась.
Много ль таких вёсен-снов было в нашей жизни, я никогда точно не могла сосчитать. А верно, очень много, так как уже давно мой железный башмак стерся, и я шла, чуть прихрамывая.
Мой хозяин стал все. чаще останавливаться в пути, крепче опираясь на меня, и подолгу жаловался на какие-то наросты — они мешали ему ходить с прежней легкостью — которые, он называл смешным именем: ревматизм.
Как-то вечером мы попали в лесное царство. Мой хозяин избегал проводить ночи в лесу, по на этот раз, против, обыкновения, мы остались на ночевку. Он вскоре заснул, а я все ворочалась с боку иа бок, сон бежал от меня. И вдруг меня неудержимо потянуло походить по лесу.
Я переходила от дерева к дереву, и только теперь поняла, какой жалкой калекой была среди них. У меня нс. было ни головы, ни ног, ни рук. Мне стало стыдно и страшно моего безобразия, я решила бежать из этого мира, где мне, уроду, не было места.
Внезапно я почувствовала, что я не могу больше двигаться. Мурашки забегали по моему туловищу, я начала испытывать нестерпимую муку. Мне казалось, что мое тело разрывается надвое: одна половина стремилась ввысь, к самому небу, а другая, пробиваясь сквозь толстый покров слежавшихся листьев, с силой углублялась в землю, и там вытягивалась, искривляясь все новыми ростками, которые между собой сплетались, расходились во все стороны, опять сходились, и лезли, настойчиво лезли все глубже и глубже, пока не добрались к набухшим твердым сосцам матери-земли и жадно к ним прильнули.
По всем моим жилам разливался горячий сок, вливая в меня все новые силы. Каждый нарост, каждый сучок на моем теле набухал, наполнялся жизнью; и от избытка ее, материнский сок густым янтарем вытекал из всех царапин и трещин на моем теле.
Вдруг я почувствовала резкий толчок изнутри, и меня потрясло всю до корней. Я ощутила страшную боль в плече, словно меня кто-то пронизывал чем-то тонким и острым насквозь. Обезумев от боли и счастья, я увидела, как из меня лезет маленькая палка, еще жалкая и тощая, но живая, и совсем, совсем такая же, как я. Еще и еще толчок, пронизывающий, обжигающий нутро — и одна за другой косо, прямо, вверх, во все стороны выходили, выпирали, росли из меня похожие друг на друга палки.
Пот катился с меня росинками, покрывая испариной все мое тело, и я вдруг начала дышать. Зуд скреб меня всю от корней до макушки, становился все нестерпимей и продолжался все время, пока я одевалась в прекрасную одежду из золотистой плотной парчи, по которой были разбросаны зеленые бархатные шишечки-почки. Я замерла от восхищения — смотрела и не могла налюбоваться своим новым обликом. Будто от сна я вся встрепенулась под нежными, раскрывающимися листиками; вздох облегчения вырвался из моей груди, и таким же трепетно-радостным вздохом ответил мне лес.
С посветлевшего неба уходили звезды. Первой проснулась кукушка, и разрывая туман, закуковала непомерно звонко сто раз — сто лет. Радостно осветился лес, зашевелился, замахал ветками.
Рьяно зарумянилось, синееет мое первое утро, золотым зайцем присело у ног моих солнце, а проходивший мимо мой бывший хозяин меня не узнал.
Ослик правда преувеличивал свои знания, но все-таки был он несравненно ученее Сережи.
— Пять лет! — весело отозвались из всех углов игрушки.
— Пять лет! — пробасил большой красный мяч.
И все в один голос прокричали:
— Поздравляем!
Сережа проснулся и с удовольствием вспомнил, что сегодня его рожденье.
Первой пришла крестная.
— Поздравляю, — сказала она и протянула ему небольшую коробку: — на, держи крепко.
Сережа проворно открыл коробку. Из коробки глядела зеленая собачка.
— Зеленых собак нет, — сказал Сережа, ставя собачку на пол, — она ненастоящая.
Посошок, так звали зеленую собачку, почувствовал себя очень обиженным. Крестная, как несла его, всю дорогу рассказывала ему о Сереже. И он уже любил Сережу, только и ждал с ним поиграть.
У песика задрожало сердце.
— Ненастоящий? и что это значит: «зеленых собак нет!» Верно злой этот Сережа, и зачем только я сюда попал? И все эта крестная!
Мне стало очень жалко зеленого песика. Ведь Сережа был совсем не злой, а все дело в том, что Сережа ждал от крестной по крайней мере плюшевого слона. Но только я хотела помирить собачку с Сережей, как появились совсем неожиданные для меня препятствия и разрушили все мои замыслы.