Наталья Кодрянская – Сказки (страница 33)
Тут Миша заговорил очень тихо, и лани как ни вострили уши, вытягивая шеи, ничего не могли расслышать.
Всю ночь, по походному, с сумкой через плечо, Михайло Иваныч ждал условного знака.
Шли часы, ночная темь побелесела, а павлин все не подает голоса.
«Не вышло ли какой ошибки, думает Миша, прислушиваясь к каждому шороху: может, обезьяны перепутали, или сторожам кто донес? Да нет, не может этого быть. Не подведут его звери братья».
И только когда совсем рассвело и наступило утро, Михайло Иваныч понял, что надеяться больше не на что.
С той поры стал Миша сумрачный да задумчивый. Весь день стоит у решетки, башкой мотает, хочет понять что же это случилось, почему ничего не вышло, ведь как хорошо обо всем договорились. И по ночам ему не спится. Все ждет: вдруг закричит павлин, подаст знак.
Однажды вечером, когда Миша укладывался спать, кто-то его покликал. Сразу и не признал он: в неволе зрение ослабело, да и слух не тот.
А это была большая обезьяна: в ее лапе поблескивал ключ.
— Михайло Иваныч, — виновато говорила обезьяна, — давно это было, помнишь, наша встреча, наш уговор. С тех пор не раз мы, обезьяны, крали у сторожей ключи. Но наши братья звери никак не могут сговориться и назначить день побега. Сколько споров, драк и потасовок! Кенгуру, как увидела тебя на свободе, каждый вечер сама запирается на ключ: все боится, что ты ее съешь. А волк чуть меня не загрыз: «что это, говорит, за бунт такой обезьяний, разве вас плохо кормят? Не про тебя, обезьяна, свобода писана, вот что!» и велел немедленно ему все ключи отдать и готовиться к съеденью. Да я его слушать больше не стала: дай такому свободу, не обрадуешься. А лиса как просила дать ей ключ от птичника! Обещалась за это: «как, говорит, на волю выйду, построю тебе, обезьяна, дом из фисташек».
— Да ведь она всех птиц сожрет! — возмущается Миша.
— Не съест! — весело подмигнула медведю обезьяна, — их клетка не запирается на ключ, так-простая задвижка, только лиса этого не знает. Да вот еще насчет слонов, ты к ним больше не ходи, долго ль до греха, еще ножищами затопчут. С тех пор, как ты у них побывал, они перестали сны видеть. Как подумать, Михайло Иваныч, свобода: да всякий ли со свободой может справиться? Свобода требовательна. Вот тебе ключ от твоей тюрьмы, делай что тебе по душе. Прощай.
Отпер Михайло Иваныч дверь своей темницы и вышел. Как прямо нос к носу столкнулся со сторожем. Тут Михайло Иваныч учтиво на самом изысканном медвежьем языке принялся объяснять сторожу, что он не против него, и в мыслях дурного нет. И зря его сторож задерживает. «Да вот не набрехала ли чего обезьяна? Надо сейчас же повидать ему всех зверей и дознаться правды».
Что и говорить, Михайло Иваныч горячился. И речь его была бессвязна, а сторож, как ему казалось, явно не хотел его слушать, грубо толкая обратно в клетку.
Медведь поднял лапу.
Тогда сторож обороняясь выстрелил — и Михайло Иваныч повалился наземь.
Сторож любил строптивого медведя, да и все звери и птицы любили его, и на похоронах Михайлы Иваныча был весь зоологический сад.
Вышла темнобурая, смахнула с глаз паутину — паук завесил поутру вход в ее жилище — глянула она вокруг, залюбовалась.
Жарко в поредевших листьях горит рябина.
Тяжело переваливаясь, шла медведиха меж черных стволов. Шумел ветер, шелестя по земле листвой, старые деревья крякали. Без птиц было пустынно и грустно.
Медведиха, нагибаясь, шарила по смятой траве, искала ягод. Колючки больно драли ей лапу, ныла спина.
Как вдруг из-под ее ног выскочил заяц.
Она не была голодна, но по привычке замахнулась — а заяц уж скрылся в кустах.
Недоумевая, она глядела, то на свою косматую лапу, на желтые обломанные когти, то себе под ноги, откуда только что выскочил заяц. Не всегда и раньше бывала удача, промахнется, но никогда не чувствовала она такой досады и чего-то забеспокоилась.
Она глубоко вздохнула и почуяла совсем близко опасность.
Неуклюже ворочая головой, медведиха топталась на месте и думала, уж не лучше ли ей повернуть к себе в берлогу. Но одумалась. И пошла вперед, зорко смотря по сторонам, с тревогой прислушиваясь к стуку дятла. И сама не знала, чего она боится.
Забралась в самую гущу где потемнее и опустилась на землю. Громко сопя, она то ворочалась с боку на бок, то опять подымалась; подле нее стояла медвежья смерть. Медведиха ее не видела, но чувствовала каждой шерстинкой на своем мохнатом теле.
Вдруг ее глаза встретились с желтыми сверкающими глазами рыси: рысь глядела на нее в упор.
А разве кто смел в лесу подымать глаза на чернобурую?
Во весь рост, огромная, грозная, поднялась медведиха, оскалив зубы; в бешенстве бросилась она, расшвыривая и топча все на своем пути. Ее забавляли и поломанные ею ветки и разбросанные вокруг нее, вырванные с корнем кусты, и она радовалась вернувшейся силе.
От ее рева все смолкло в лесу.
Медведиха шла напрямик, не выбирая дороги.
Поредел лес. Рои черных мошек в лучах скупого заката вились слепящей заставой. Пошел мелкий кустарник. И забелело поле.
Медведиха остановилась: с ветром донесло к ней дразнящий запах поживы. Ее и без того вывороченные ноздри еще шире раздулись, в глазах забуравил голодный огонек.
Забирая вправо, пошла она ходче. И очутилась у обрыва, где лес спускался в ложбину.
Осторожно ступая, раздвигала она ветви.
И видит пастушка в широкополой шляпе, его голые сбитые коленки; вороны над полем; собака, задрав голову, с любопытством следит за их полетом; худые рыжие телки, целое стадо, нехотя щиплют обожженную солнцем траву.
Воздух прозрачен, грустно звенит колокольчик.
Смотрит медведиха на мухортого подтелка, который забрался от докучливых мух в кустарник, и уронив губатую голову, спит.
И уж не хочется медведихе броситься на добычу. И чувствует, как этот блеклый мир клонит ее ко сну.
Она шла задремывая; очнется, а в помутневшие глаза глядят черные стволы, голые ветки.
И потянуло медведиху к себе в берлогу.
Шатаясь, нетвердо шла она. Острее шипа судорога вонзалась ей в ногу. Беспомощно озираясь, медведиха все чаще останавливалась. Все ждала чего-то, а силы покидали ее.
Как вдруг увидала, что идет не той дорогой, тяжело охая повернула назад, обошла какое-то ей незнакомое, заросшее до самой глуби желтыми цветами болотце, и вышла в поле.
Чувыркали сверчки, свистел дупель.
Медведиха ничего не слыхала, она была далеко в своих мечтаниях: теплый летний день, только что убрали хлеб, и она, молодая, здоровая, по этой самой дороге идет с детьми.
Медведиха остановилась, и тихо урча, позвала медвежат.
Но никто влажным носом не ткнул ее в брюхо, жадные губы не впились в сухие отвислые соски.
Медведиха была одна. В сгущающихся сумерках поле было непомерно велико и казалось враждебным. В красных зарницах играло вечернее небо. Черной громадой упирался в небо лес.
Спотыкаясь, бежала к нему медведиха.
Ошалелый носился по лесу ветер.
Растрепанные березы гнулись к земле. Сосны подымали чередом вверх свои колючие лапы. Тополя совсем по весеннему, под порывом ветра, мелко дрожали голыми сучьями, будто все еще блистая серебром своих нарядных листьев. Тощая осина начинала трястись, и не в силах была остановиться. И только дуб, задумчиво уставившись в небо, чуть качал поредевшей макушкой. А у его ног билась, плача, поломанная сухая бузина.
Удивленно шелестели по земле листья, и силясь приподняться, с тоскливым шумом падали обратно наземь; и тихо шурша, переворачивали с боку на бок свои позолоченные шкурки.
Крепчал ветер. Ему навстречу глухо роптали деревья. Пробираясь по лесу, еще невнятный, по сучкам и веткам подымался шум, и у самых верхушек развертывался в грозный гул. Спеша, словно одни капли хотели перегнать другие, ливнем обрушился дождь, наполняя мутной водой рвы, ложбины. И так же внезапно остановился.
Деревья отряхивали ветки; выпрямлялись кусты. Фыркала и медведиха, стряхивая стекающие с шубы холодные капли. И вдруг видит, прямо перед ней берлога.
Угрюмо и раздумчиво походила медведиха вокруг берлоги. Но не вошла.
На воле, над ее головой, знакомое небо. Шумит лес. Деревья, давнишние друзья, охраняют ее покой.
И чувствует медведиха, как земля уходит из-под ее лап. Судорожно когтями она впилась в землю, но обессиленные ее лапы скользили по мокрой земле, вздымая мертвый лист.
А земля все уходит куда-то в сторону.
И последнее, что увидела медведиха — была ее берлога. Крепко лапой провела она по глазам, будто смахивала паутину, что закрывала поутру вход в ее жилище.
В эту ночь луна так и не вышла. После грозы все притаилось, лес будто вымер. И только слышно было как в канавках что-то двигалось, булькало — это, просачиваясь, проходила под землю вода.