Наталья Кодрянская – Сказки (страница 23)

Перед обедней Захар исповедывался у старца. Старец Иоанн, прозорливец и рассудительный, обет Захара помогать в пути страждущим похвалил, а о лапотках украденных сказал:

— Ищешь вора, да ты сам-то кто? ты и есть вор!

Захар на эти прямые слова как бы очнулся, и ему стало стыдно и за свой ропот и за свое осуждение. Но старец его ободрил:

— Разные бывают грехи, но всякая вина оттруждается! — и благословил его в путь, — а лапотки, — и старец сказал это так, как с детьми говорят, — к тебе воротятся.

Повеселел Захар, кротко простился с богомольцами и пошел, но не домой, а в мир: вернется домой, когда отыщет лапотки.

Дни сменялись ночами, зима летом, а он все шел. И кого только в беде ни повстречает, всякому поможет. Но помощи своей не замечал, все мысли его о лапотках: вернутся, значит оттрудил, а раз не возвращаются, значит надо еще трудиться.

Идет он раз ночью. Густой лес. И сквозь листву ослепительный свет. Прямо на свет и пошел. Выходит на поляну, все сияет вокруг. Сидит на пеньке луна, на ногах у нее вместо лаптей две серые совки крыльями трепыхают, а в руках у нее веретено, тонкая пряжа. И столько напряла, что раскинулась пряжа, и на деревьях, и на кустах и на поле полыхает.

Спрашивает он луну:

— Не видала ли ты, ясная, моих лапотков?

— Как же, видела, — отвечает луна, — давеча проходили: идут рядышком, нога в ногу. Да чтобы догнать их, тебе супротив трех полных дней три ночи лишних надо.

И дает ему в руку серебряный клубок, а в другую золотой ларец.

— Бросай клубок перед собой, и не будет тебе ни гор, ни рек, ни леса на твоем пути. А ларец только в крайней нужде открой.

Слышит Захар луну, а за ее голосом другой голос тихо на ухо:

— Не бери. Не по тебе. Еще не пришел срок. Далеко не уйдешь. Иди своим путем.

Не послушал Захар, кинул наземь клубок и провалился в пропасть. Стоит на дне, выбраться по скользким скатам не может. И видит, у его ног золотой ларец блестит. Вспомнил слова луны, чего уж крайней нужда! Поднял он ларец, открыл, а в ларце лунный слиток. Не вынес Захар яркого света и ослеп.

И слезы потекли из его погасших глаз.

— Каюсь, Господи, поспешил, хотел без труда лапотки достать, поделом мне. Только не допусти слепому окончить свой век!

И чувствует, как земля под ногами пухнет и становится все выше да выше, как на дрожжах подымается. А пропасти как и не было, сравнялась с остальной землей.

Поднял Захар свою палку, что обронил, и тихонько побрел.

И весь мир ему по другому представился: слышит он, о чем говорит земля, зверей понимает, и чуток к свисту змей.

— Вот только что шел я зрячим, — раздумывает Захар, — и никто мне не мог сказать про мои лапти, а теперь будто даже слышу, как под их шагом гудит земля, вот где-то близко тут.

И он пустился догонять. И вдруг лоб в лоб стукнулся с прохожим. А тот человек принялся ругательски ругать его, да в сердцах еще и по роже смазал:

— Не видишь, на слепого полез!

— Откуда мне видеть твое счастье, — отвечает Захар, — когда я сам слепой!

Разминулись странники.

И тот прохожий раздумался: что за чудак попался, слепоту за счастье принимает, не простой, видно. И сердце у него отошло. И уж назад идет, нагнал Захара:

— Прости, — говорит, — добрый человек, сослепу тебя стукнул.

— Ну что там, — смеется Захар, — подживет.

— Да все-таки неладно, — сказал странник, — к святым местам иду. И не метил ведь, а угодил, поди, прямо в глаз: вот оно, наше темное счастье!

Идет Захар мимо дуба, как окликнул его ворон.

Приостановился Захар, склонил голову набок, прислушался.

— Лапоточки твои, — говорит ворон, — только что тут проходили, спешат на небо взобраться. Да только ночь нынче воронья, черная. — И учит Захара: — прямо иди, а как услышишь шум воды, остановись: их путь через речку, у речки все и выспросишь.

Поблагодарил Захар ворона, и дальше пошел.

Захар не дьячок, знал он Богородицу, Отче, Достойно, а тут все псалмы поет, откуда что взялось, и что за слова! И голосом не мастер, а как выводит, и по разному, на гласы.

Так под песнопения и не заметил, как у речки очутился.

А речка тихо воды льет и луне рябое личико омывает.

Отпил Захар водицы и спрашивает:

Не видала ли ты, серебряная, моих лапотков?

— Как же, видела, — говорит река, — что-то малость приутихли: вброд переходя, замочили себе подошву. Теперь их след легче найти будет.

Шарит Захар рукой по траве, влажные следы лаптей ищет. И стал пробираться.

Совсем рассвело, как очутился Захар у малого оврага; сучями да листьями прикрыт. И слышит как на дне оврага лапотки друг с другом разговаривают.

— Уж немного нам осталось мучиться. Завтра в ночь на Алексея, человека Божьего, с гор вода, а звезды к земле приблизятся. Как первая звезда на небо выглянет, по ее лучу надо будет спешить подняться, чтобы на небо загодя попасть.

Спустился в овражек Захар:

— Так вот вы где, братцы! — и ухватился за лапотки.

Но только что хотел надеть, как лапотки враз в слезы:

— Для того ли мы, Захар, полсвета исходили, чтобы ты нас остановил! Дай нам три дня сроку: коли до неба не доберемся, к тебе обратно служить придем. Отпусти нас, Захар, чего тебе стоит!

Что же, думает Захар, сколько времени ждал, подожду еще!

Отпустил он лапотки, а сам расположился в овражке ждать.

Три дня прошло, не вернулись лапотки. Еще три дня и еще три, нет лапотков.

Вышел Захар из оврага. Кругом птицы поют, А ему смутно: упустил, поверил в свою удачу, а они не вернулись. И зачем им понадобилось на небо, не понимает: простые лапоточки — липовый и кленовый.

Сделал Захар себе дудочку, стал приманивать птиц. И птицы к нему слетались и спрашивают: что тебе, Захар, надо? А он у всех расспрашивал о лапотках: видел их кто, взаправду поднялись лапотки на небо, или в каком краю застряли?

Говорит журавль:

— Слышал я про твои лапотки, да только не знаю, правда ли. На Алексея попали будто твои лапотки по звездному лучу на небо, и угодили там к самому громовнику Илье, да стали его спрашивать: кто из них больше радости земле принес, липовый или кленовый? Илья подумал и говорит: кто у вашего хозяина на небе святой? — Захарий, — ответили лапотки. Так идите к нему, пусть он вас и рассудит. Долго они по небесным кельям стучали, наконец-то нашли пророка-серповидца и ему, как Илье, о своей жизни выложили, и о чем спорят. Захарий ничего не сказал, а отправился с ними на землю, две ямки выкопал, и опустил в одну липовый лапоть, а в другую кленовый, притоптал ногами, да и вернулся на небо. И стали будто те лапотки деревьями и растут те деревца неподалеку отсюда.

Просит Захар:

— Журя, возьми меня к ним!

Поднялся и полетел журавль. А Захар взмахнул руками, одной ногой отпихнулся от земли и тоже летит. И не чудно ему это, а только радостно.

Прилетели они к тем деревцам: отдельно от всех на поляне стоят. Усадил Захара журавль под их тенью послушать, о чем деревья будут друг с другом разговаривать.

И говорит липе клен:

— Вижу, милая сестрица, как мы были неправы!

— Да, — отвечает липа, — мы оба радуем нашу мать: ты, братец, своим свежим кленовым листком, а я своим липовым цветом. Радость одна, нет ни больше, ни меньше.

И притулилась липа к клену, сестра к брату.

Умилился Захар и подумал: я искал лапти, чтобы оправдать себя, а лапти искали правды.

И только это он сказал себе, а в руке у него острый нож. И невольно рука потянулась к дереву. И сам не заметил, как принялся он лыко драть и лапти плести. И сплел один кленовый лапоть, другой липовый, вертит в руке, не знает, что с ними делать, и ко сну его клонит. Так с лапотками в руках он и заснул.

И снится Захару тот самый заяц, двадцать и семь дробинок в ноге. Говорит заяц: помнишь, Захар, тот день, как на богомолье вышел, ты пожалел меня, — и вдруг заяц у него на глазах в старца превратился-небольшой, сухонький, ну точно как тот печерский Иоанн, только верхняя губа заячья осталась. И так ласково на Захара поглядел и по плечу его потрепал: а ведь это ты меня, Захар, спас. Хочет Захар расспросить старца, хочется ему понять, что же такое было в его жизни, почему так случилось, что должен был ослепнуть, чтобы оправдать себя. Да не решается спросить. А старец ему все уже сам рассказывает. II от этого чувство у Захара, как при журавлином полете: не чудно ему это, а только радостно.