Наталья Кодрянская – Сказки (страница 25)
Идет странник, ест грушу за грушей; хоть и лесная груша, а до того сладкая, и в садах такого не пробовал.
А за странником птицы летят и меж собой переговариваются.
Дивится странник. С каждым шагом сума убывает, а с чего-то тяжесть, точно камни в суме. Развязал странник суму, повыбрал все груши, бросил птицам. И птицы подхватили груши — дар Спаса. И вытянув шеи, кружились над странником, показывали ему дорогу к часовне — а он не понимает.
Идет странник — пустая сума, одни лампады, а до того замаялся, едва ноги волочит. И вдруг увидел: на краю леса часовня сгорбилась, как та чудесная груша.
«Зайду-ка передохну», думает странник. И только что он это подумал, легко ему стало. Не заметил, как и часовня перед ним, и как толкнул дверь, и как вошел.
А вошел, сердце дрогнуло: какая бедность! И прямо в глаза ему: на голой стене два образа — Спас и Никола. А над образами два железных крюка торчат.
И осенило странника: развязал он суму, вынул лампады. Казалось, такая тяжесть, а тут в его руках как воздух. Легко поднял. И каждая на своем крюке повисла.
И вся часовня осиялась: зеленый огонь от Спаса, красный от Николы.
Не голые стены — тихо светятся лики святых, и не холстинка на аналое — парча играет. И почудился страннику стрепет множества крыльев.
«Никак гуси летят!» и подумалось: или то ангелы Божии? И с умиленным сердцем тихонько вышел он из часовни.
С какой жадностью льнут к подсолнуху пчелы, каким шумливым хороводом они вьются вокруг его золотой головы! Да посторонитесь вы, Божьи пчелки, дайте мне поглядеть и надышаться подсолнушком! Где там, не сговоришь: улетели одни, а по теплым лучам на подсолнечный свет гонят другие.
Золотой цветок, я тебя выбрала из всех цветов и трав на поле. А был ты когда-то не такой, помнишь?
Моя память уходит по широким дорогам в глубь леса, там на поляне среди цветов белела моя бедная ромашка. Какими глазами глядит она на солнце! Или его пурпуровый плащ, расшитый золотыми лепестками, зачаровал ее? А как ей хотелось быть похожей на солнце. И под солнцем лепесток за лепестком осыпался ее белый наряд. Какой жалкой кикиморушкой среди других цветов глядела теперь обожженная солнцем ромашка. Ранним утром я проходила по полю. Чистое поле, ты моя колыбель. Мои глаза обращены к цветам, не обойду и головастого заброшенного одуванчика. Какой болью сжалось мое сердце, когда среди звенящих колокольчиков я увидела кикиморушку. И чего бы только я не дала, чтобы оживить ее нежный наряд. Не знаю, желание ли ромашки, или то была сила моего голоса, дошедшего к солнцу, но я помню как на глазах всего чистого поля солнце наряжало кикиморушку в золотые лепестки своего лучистого плаща, а на солнечной мельнице слышно было, как перемалывали желтые тычинки на семена и в каждое семя вливали каплю заревого света. И не белая ромашка, а золотой подсолнух вдруг поднялся на лугу.
И я тихонько коснулась твоих еще сонных глаз, и в сиянии золотых лучей пошла своей дорогой.
Сад охраняли два свирепых пса: Асар и Васар. С виду очень страшные, но никогда никого не трогали и сговорчивые — попросишься в сад, пустят, и только скажут: «не топчите траву». И конечно, цветок смерти велено было всем обходить не задерживаясь.
В сад вечерами прилетала птица. Слышали имя: Начин — такой больше нет. Сад ее очень любил. Сливы и груши только ее и ждали, только о ней и думали, только ею и жили. И она их любила: и сливы и груши. И в своей любви равняла: клюнет сливу, а за ней грушу, не обойдет.
Что случилось, оттого ли, что за день под солнцем сливы блестели особенно сочно и янтарно, или у птицы были другие мысли, только в этот вечер она наклевывала сливу за сливой, и не прикоснувшись к грушам, улетела.
А когда улетела птица, какая наступила тишина в саду.
Есть тишина покоя, а есть тишина затаенной обиды. Мудрое сердце без горечи примет обиду.
«В мире все совершается так, как тому быть по судьбе и участи каждого!» Так нас, зверей, учили псы Асар и Васар. Но что спросить с груши?
Сладкие косточки — грушевое сердце — точил белый червь с жадными глазами: обида. Его боится сон и далеко отходит; боятся вещи — они валятся из рук; и самый яркий свет меркнет в глазах. А червь, не отрываясь, точит; не прекратит свою работу, пока не вспыхнет сердце, не запылает огнем мести.
Среди ночи, когда сливы спокойно спали, груши поднялись и пошли по саду.
Где в эту ночь были псы, никто не знает, но уже после этой ночи ни Асара, ни Васара больше не услышим, и сад запустеет.
В темноте грушам ничего не видно — и только в лунном блеске, переливаясь, манят цветы смерти.
У мести верный глаз, это она, горя, рвала цветы. Набрав ядовитых цветов, груши вернулись на дерево.
И там на дереве — поцелуем смерти — прикоснулись к сливам сестрам, переходя от сливы к сливе: так вчера клевала птица.
Вечером прилетела в сад птица Начин.
Как она радовалась дереву — своим сливам и грушам, и с какой любовью клевала их вперемежку — сколько слив, столько груш.
Но когда собиралась улетать, распустила крылья — в глазах у нее потемнело. И мертвая она упала к корням любимого дерева.
Падение ее было как гром. Зазубренной молнией раскололо дерево с верхушки до основания.
С той поры раздельно растут два дерева: слива и груша.
И груша, если вы вглядитесь, редко не кривобока. А сливы — в память любимой птицы — зреют в ее цвет: синие как горлышко, зеленые как крылья, малиновые как подрукавка, желтые как клюв, и как ее глаза — красные.
А давным-давно, когда царь солнце был молодой прекрасный принц, он влюбился в луну. Устроив день поярче и попригожей, он отправился свататься к луне. Сам ехал на белом быке, а за ним приближенные в золотых кафтанах шли, постукивая каблучками. Шествие замыкали драконы: они несли на малиновом облаке солнцеву подзорную трубу. Без нее и шагу не делал принц. Ему достаточно было поглядеть в эту трубу, чтоб на земле в тот же миг все ожило и засияло.
Выйдя за солнцеву ограду, солнце и его свита затеяли сделать привал, подкрепиться и отдохнуть, а белому быку дать попастись на лунных пастбищах.
Не терпелось принцу, он взошел на холм и смотрит в подзорную трубу; маня, поблескивал, приближаясь к его глазам, волшебный лунный замок. Никогда до того принц не видел луну, но много наслышался о ее красоте. И день и ночь он мечтал о ней.
Знает луна: всякий, кто осмелится средь бела дня заглянуть ей в глаза, ослепнет навек и окаменеет. Остерегаясь, не погубить бы солнце, она надела на свое нежное девичье личико серебряную маску. А солнечный принц, взглянув на мертвую маску, подумал, что это и есть лицо луны. Опечаленный, он выронил из рук свою драгоценную трубу, сел на быка, и не сказав ни слова, повернул назад в свой огненный дворец.
А за ним в тревоге, толкая друг друга, побежали вприпрыжку пузатые царедворцы и пунцовые пажи. Драконы, онемев, так и остались на серебряном лунном поле.
Луна все видела и с горя захолодела. И с той поры не снимает с грустного побледневшего лица серебряную маску. А царь солнце так никогда и не женился, навеки сохранил верность своей мечте, и попрежнему своими лучами освещает луну.
А солнцева подзорная труба, выпав из дрогнувших рук принца, засияла звездой — непохожая ни на какие другие звезды. Ею не раз любовались волхвы и чародеи — как один из звездочетов наконец догадался, что это за звезда. И уж не по ней ли построили нашу подзорную трубу?
Голова и без бритвы голая, весь сморщенный, лицо и без охры желтое, ну вылитый лимон. Раскосые глаза хитро поблескивают, а нос у него чайником.
Сходство с лимоном еще усиливала и улыбка: на все и неизменно он улыбается кисло, и это его сходство с лимонами давало ему возможность как-никак существовать. Иначе хоть погибай! Из-за карликового роста, и уж очень он был уродлив, его ни на какую службу не брали. Да и ни на что он не был годен, разве что кактусом торчать на клумбе у какого-нибудь знатного хакима.
Хорошо еще, что одежда ему ничего не стоит: серебряные листики лимонного дерева обеспечивали ему круглый год щегольской наряд.
С утра до ночи, сидя под лимонным деревом, Лимон Пантей зазывал прохожих. А прохожие по рассеянности, а то и шутки ради, положат и его с лимонами в мешок. Очутившись в мешке под незнакомой кровлей, он жиденьким голоском давал о себе знать. Для забавы поморя Лимон Пантея и помуча, его наконец освобождали. А в награду за кротость его всегда угостят, дадут и денег. А случалось, оставят у себя, живи сколько хочешь. Затейник на сказки, как примется сказывать, забудешь и самое горькое горе.