Наталья Кодрянская – Сказки (страница 24)
Проснулся Захар, хочет вспомнить, о чем ему старец во сне говорил, и не может. И видит: на ногах лапотки, липовый и кленовый. А на том месте, где липа и клен стояли, два бугорка: на одном сума его, на другом двурогая палка, посох странника. И все это видит Захар, но как-то издалека, сверху, видит другими, не нашими глазами, не теми, которые потерял в жизни.
— Ах, беспорядки, прости Господи. И что это с ним приключилось.
И вдруг слышит небесный ключарь стук в ворота: не по райскому громыхает. Открыл он небесные ворота, да так и ахнул: стоит перед ним ангел с пустыми руками, а за левым плечом поломанное крыло висит и с крыла перья словно снежные хлопья сыплются.
Бережно усадил святой Петр ангела на воздушную скамейку-облачко и стал его расспрашивать:
— Где тебя так угораздило? И почему душу не принес? — строго говорит, а у добрых стариковских глаз снопы золотых морщин светятся.
— Летел я на землю, — отвечает ангел, — было мне велено по душу воина. А буран такой сильный поднялся, ничего не видать. Как вижу, летит диковинная птица, вместо глаз изумруды, а на хвосте рубин сияет. И только хотел на нее присесть путь скоротать, а она как взовьется, ну вот крыло и повредило. Еле домой добрался.
Поник ангел кудрявой головой и заплакал.
Перепугался апостол Петр, в дрожащих руках райские ключи позванивают.
— Что ты! как это можно, без души вернулся! Какая такая птица, глаза изумруды, а па хвосте рубин? Нe бывает таких птиц…
И не договорил апостол, как из небесных сугробов вынырнула стальная птица. И стала у райских врат.
Видит Петр, все правда, как сказал ему ангел, и велит ангелу:
— Ты посторожи у ворот, а я сам все разберу.
Взлез апостол Петр на стальную птицу, быстро смекнул что к чему, и решает самому слетать за душой воина.
Понажал на кнопки, дернул за рычажок, а птица как взвоет, как рванется, и вместе с небесным ключарем кувырком да кубарем прямо на землю.
Вылез апостол Петр и стал осматриваться. Давно на земле не бывал. А па земле тьма кромешная, стужа, попенял себе апостол, что теплых валенок не захватил. Вьюга крутит, снег валит, ветер со всех четырех концов гудит.
«Да, па земле не то, что у нас в раю, думает Петр, где незакатное солнце и райская благодать. Круглый год босиком ходи, разве по особо торжественным дням сандалии для благопристойности».
Идет Петр, а снегу намело, самого себя не видать, не то что света Божьего. О стальной птице забыл, бережется, как бы в снегу не потонуть.
И вдруг слышит: кто-то сквозь лютую вьюгу кличет, а кто и где, не разберешь, такая темь. Только голос уж больно душевный да горестный.
Остановился Петр, сложил руки ковшиком и как закричит — через завирюгу, свист и вой слыхать.
— Где ты, Божья душа, отзовись!
И слышит у самого уха:
— Святой апостол, разрешите явиться. Я душа летчика, что к вам в рай на своем самолете залетел, а части какой, сообщить не имею права: военная тайна.
— Ах, так это ты! — говорит святой апостол.
И начал тут выговаривать:
— Так зачем же в предел, недозволенный людям, вторгся? Ангела Господня крыло повредил?
— Да что поделать, — оправдывается душа, — я был тяжко ранен, а мой самолет вишь чего натворил. Да и ангел твой до чего неловкий, прямо беда!
— Суетный ты был человек, хоть и храбрый воин, — вздыхает святой Петр, — пойми, совсем это не порядок душу в облаках принимать: ангела Господня только смутил.
Бережно поднял он заблудшую душу; по старинке ногой от земли оттолкнулся, и развевая свои белые воздушные одежды, полетел прямо на небо.
Пели, славословя, херувимы. И стоял в их крылатом хоре ангел с поломанным крылом, крепко держа за руку обретенную лётную душу еще крохотного, словно пузырь, ангелка. У ангелка звездами блестели глаза, на толстых щечках морковкой горел румянец. И тоненько детским голоском он подтягивал хору, молившемуся о мире на немирной земле.
Как-то, совсем под вечер, шли мимо два разбойника. А было это зимой. Замело, закрутило. Вьялица-выога взвивала белые хлопья, городила сугробы — не пролезть, не подступиться.
Спасаясь от стужи, забрались разбойники в часовню, и стоят как вкопанные, неземным светом была озарена часовня. И попутал грех: никогда раньше не грабили Божьего храма, а тут глаза разбежались, не знают за что хвататься. Простой деревянный крест им показался золотым, а что образа стерты и без всяких риз и окладов, тоже не различить было. Сорвали с аналоя шелковую пелену и заплаканную воском парчевую покрышку, попалась старенькая епитрахиль, и ее туда же к поломанному подсвечнику и дырявому кадилу. Связали все в узлы. В последний раз оглядели часовню, и вдруг в глаза им полыхнули две лампады: так вот откуда светит в темной часовне, вот что сияло, превращая дерево в золото, а ржавый гвоздь в драгоценный камень! Серебряные на серебряных цепочках висят лампады. Одна лампада зеленым светом мерцает — перед образом Спаса, другая красная — перед Николой. Сдернули их разбойники с крюков, и не гася, каждый с лампадой в руке, кинулись в бушующую ночь.
А за ними как заплакало: вошла в часовню грозная тень архангела и печалью крепко кутала стены, углы — Спаса и Николу не видно.
Метет метель, в глаза пурга. А лампады не гаснут — зеленый огонь и красный ярко горели сквозь темь и бездорожье…
Идут разбойники. Все больше загрузают в снегу. И чувствуют, давит ноша. Побросали узлы, но легче не стало. А бросать лампады чего-то боязно. И странное дело, смертельная стужа, а их палит жаром. Тут сбросили они с себя все, разулись, а ничего не помогает. С каждым шагом все тяжелее становятся лампады, уж не под силу разбойникам держать их, еле волокут за собой.
Как вдруг, сквозь вой и свист пурги слышат — погоня.
Не иначе, думают, свет лампад выдал. Хотели погасить огонь, кинуть лампады в снег, и не могут — лампады приросли к их рукам; и огонь не гаснет.
Обезумев, бросились разбойники бежать, а пламя в лампадах разгоралось все ярче — прожигает до костей. Нестерпима стала их мука: руки горят, глаза жжет, под ногами снег, а жжет — земля их больше не держит.
Из-за деревьев, из оврагов, из-за снежных сугробов подымались загубленные ими души и со стоном протягивали к огню лампад оледенелые руки. Вспомнилась разбойникам вся их окаянная жизнь: сколько крови пролили, сколько неправды делали. А тут еще самого Господа Бога ограбили.
Ужаснулись разбойники, обуял их страх и раскаяние — ровно б треснули их лютые сердца! И на первом же дереве оба повесились — один против другого.
И две лампады, как были перед Спасом и Николой, горят в их опущенных, скрюченных руках.
Говорит Никола Спасу:
— Спас милостивый, пощади Божью тварь: их сердца ужаснулись и сами себя они покарали. Посмотри, какое неутолимое горе в их белых глазах.
— Все б тебе за злодеев жалобиться, — сказал милостивый Спас.
Но взглянув на пригорюнившегося Николу, увидел как весь он вдруг согнулся, будто не разбойники, а сам он совершил злодеяние, и винясь, замучил себя.
— Пощади хоть глаза, птицы выклюют! — молит Никола.
— Не выклюют, птицам я дам другой корм! — сказал милостивый и поднял молнию.
И среди белой зимы ударил гром.
И небесным огнем выжглись горемыки, и торчали на дереве, как горелый сук. А лампады остались, висят на обугленных костяных крюках — человеческих пальцах.
Но огонь погас.
А дерево, на котором повесились разбойники, обратилось в грушу. Не забыл Спас своего обещания, дал птицам корм.
Летнее время. Людям страда, а страннику любо по земле шататься. Днем жарковато. Зато в теплые ночи как легко идти, ног не чуешь. Дорога птицей подымается и без шелеста летит к звездам.
Пробирался странник лесом: спешит в монастырь на праздник — открыть Господу свое сердце в молитве, да и охота ему потолкаться среди богомольцев, послушать о чудесах.
По свежей утренней росе идет странник.
А как сворачивать ему на дорогу, видит: стоит перед ним горбатая груша. И вся-то, как цветами, осыпана мелкими грушами.
Загляделся странник:
«Дай, думает, попробую грушку!» и швырнул на дерево свою палку.
Дождем попадали на землю груши. И послышалось, будто звякнуло. А нагнулся подбирать, и глазам не верит: среди груш в траве на серебряных цепочках две лампады, и такое чистое серебро, как только что начищено.
Удивился странник, обрадовался: откуда ему такое? И к грушам в суму положил лампады: то-то будет чем удивить в монастыре!