Наталья Кодрянская – Сказки (страница 22)
Захотел подняться и не может: крылья за ночь примерзли и держат его крепко прикованным к земле.
В страхе перед Господом затужил ангел, каясь в своей нерадивости, что не утешил он старца — лишил его в светлую ночь вымоленного ослика.
И слезы огнем полились из глаз ангела. Где падала слеза, таял снег. И на месте пролитых слез, вдруг видит — выросла деревушка.
Вон на горе церковка с высокой колокольней, около — дом священника, полон всякого поповского добра; на кровати за ситцевой занавеской сладко похрапывал рыжекудрый поп; хорошо и в избе пономаря, в окно-поле и присмиревший ельник, а у окна в клетке прыгает чиж, а за печкой пасется свинка. Рядком стоят новенькие крепко срубленные избы, за избами сараи, амбары, хлева.
Куда ни повернись — добро, порядок, довольство.
Совсем рассвело, оттаяли у ангела крылья, но лететь в пустыню к старцу было уже поздно. Да и как вернуться на небо, не выполнив Господнего указа, и чем искупить ему свой грех? Он шел по деревне и было ему тяжко на сердце. Но невольно глядел он по сторонам и любовался, такое всюду было богатство и во всем довольство. Ожидая себе Господнего указа, он заходил в каждый дом, из клети в клеть. Так обошел всю деревню, не находя куда бы ему приткнуться.
И вдруг он понял, что у всех, кого он ни встречал, всего вдоволь и даже излишек, а души не было. И еще открылось ангелу, что ни у кого нет души потому, что под куполом деревенской колокольни нет колокола. Ужаснулся ангел, глубокая жалость проняла его, и он решил стать колоколом, и звоном пробудить душу.
Ангел поднялся на колокольню, обвязал себя веревкой, и распустив крылья, повис под крепкой дубовой перекладиной.
И повелел он ветрам дуть со всей силой. И слетелась на зов ангела вихревая сила. Небо вдруг почернело, и в черном как ночь закрутила метель, хлеща и завывая.
Ветры шли чередой, вырастали до небес, и с гулом, как колокол, раскачивали ангела.
Его желание пробудить душу было так исступленно и жарко, что он не замечал, как все глубже врезалась в его тело веревка.
На нем не было живого места. Весь расцарапан, до костей избитый, он безропотно сносил все муки, веруя, что простит Господь и спасет родившуюся из ангельских слез деревушку — даст всем душу! Еще и в последний раз рванул ангела ветер, будто хотел подкинуть его до самого неба. И отдав ему все свои силы, затих.
Из синих глаз ангела ручьями текла кровь.
И сквозь кровавую пелену вдруг он увидел, как небо из черного стало золотым. И синекрылые ангелы, небесные звонари, спускаются к нему на землю, а в руках у ангелов колокол.
Скрутившая ангела веревка сама собой развязалась и упала к его ногам. Он весь преобразился. Лицо его снова бело и чисто. Праздничные ризы блестели на нем. С другими синекрылыми ангелами подвесил он колокол. И ударил. И от удара ангела дрогнула земля, покачнулись избы, и покатился колокольный звон, благовествуя. Весь народ высыпал на улицу, славя Христово Рождество. У всех была душа. И деревянный ослик ожил. У него выросла настоящая гривка. И ослик поспешил в пустыню к уже не чаявшему его увидеть старцу.
Оглядев в последний раз деревушку, ангел с легким сердцем покинул землю.
— Довольно, — говорит, — я в своей жизни себе да людям служил, хочу теперь послужить Господу Богу.
Да так завертелся за домашней работой, и сам того не заметил, как на землю по утрам стал ложиться иней, а солнце за облака все чаще пряталось.
Сложил Захар в мешок кой-какого белья на смену, сунул походную баклажку, да вдруг спохватился, лаптей-то у него нет! Правда, что есть, да больно худые. Пошел к зятю одолжаться.
— Ладно, коли так, — говорит ему зять, — только мне недосуг, пойди сам в чулан, да новых-то не бери, все равно тебе помирать скоро.
А у Захара то-ли обида взыграла на зятево слово, то-ли просто лукавый попутал, только как он увидел новые лапти, не удержался: взял один новенький липовый лапоть, а другой, видно совесть руку толкнула, поплоше, кленовый, обношенный. Сунул в суму, и на двор. Выдрал из плетня суковатую палку двурогую, чтобы удобнее было подпираясь идти.
А перед тем как с домом проститься, сошел Захар в овражек неподалеку за гумном и долго молился, просил у Господа Бога на путь истинный его направить, и обет дал, что кого в пути ни повстречает, всякому поможет.
Идет Захар по лесу и видит, будто куст по дороге ему навстречу движется, приседает да ушами прядет; а потом в сторонку при дороге, и стал.
— Что за притча? — удивился Захар, и скорее к кусту. Подошел поближе: куст как куст, а в середке раненый заяц лежит. Пожалел Захар зайца. Тоже, думает, Божья тварь. Вытащил у зайца из ноги все двадцать семь дробинок, из баклажки свежей водицы подал испить, оторвал от рубахи кусок, обвязал хорошенько рану. И тут же под кустом возле зайца спать улегся. Да видно, за ночь полегчало зайцу, и когда Захар проснулся, зайца и след простыл.
По тропинкам малохоженым шел Захар, хотел путь скоротать.
Когда припекало солнце, земля еще крепко пахла дурманными травами, прыгали на тропках убогими калеками кузнечики, да не высоко, не на аршин, как летом, а так, шаркали больше по земле ослабевшими задними ножками.
В поредевшем воздухе кружились желтые бабочки с черной вдовьей каемкой на крыльях. На пустых полях вразброд стояли золотые деревца, и точно такими же золотыми кущами на небе горели облака. По дороге чернел лес, краснела рябина. В полдень грелись на солнце ужи, и не верилось, что теплой поре последние дни.
Так зима и застала его в пути, не рассчитал Захар. А зимой кто ходит, разве неволей гонят. И пришлось зазимовать. Лесник приютил в сторожке.
А как малая птичка трясогузка прилетела из-за моря, вскрыла своим беспокойным хвостиком реки и озера, лед зеленой горой вздулся, а по лесу прокатилась звонкая песня малиновки — сломил Захар свежую палку, и дальше в путь.
На дороге нагнал Захар других богомольцев. Обул свои новые лапти и пошел. Легко, хорошо идти артелью, и дорогу не чувствуешь, ноги сами несут.
Да вдруг, словно кто подменил его: и чего-чего только Захар ногами не выкручивает, то один лапоть больно о другой бьет, то так побегут ноги врозь, и не соберешь. Просто срам на людях. Не понять, разве что пьяный человек. Крестили старухи свои широко зевающие галочьи рты, укоризненно поглядывая на Захара, а странники товарищи только отплевывались. И как ни божился Захар, что ни капельки во рту с Троицы не было, не верили. И как на грех, ноги опять вдруг пойдут отплясывать, а при этом лицо самое разнесчастное сделается: слезы по щекам текут, а ног остановить не может.
Захар не вытерпел, стал на Бога роптать, жалуется:
— И за что, — говорит, — Господи, дурь такую мне в ноги послал? Не для того ли иду, чтобы Тебе послужить, свечу перед образом Спаса поставить?
И не слышит за своей жалобой Захар, как лапотки меж собой спорят. Липовый лапоток говорит: — Я, липа, земле больше радости принесла. — А кленовый только за собой и славу и честь видеть желает. И весь путь у них перекоры да потасовка. И никому невдомек, что дело совсем не в Захаровых ногах, и сваливать все на ноги — далеко не уйдешь. И не то стоит Захар, не то идет.
Запела птицей, звенит кузнечиками земля. Как зелена и нежна мурава и каким глубоким голубым простором открылась даль!
Спешат богомольцы попасть в Киево-Печерскую лавру к Светлой Заутрене, один Захар, из-за лапотков своих, поотстал. И только па красную горку на Фоминой поспел в Киев.
Шел по монастырскому саду Захар на цыпочках, словно по райскому саду, всему радуясь, а в сердце росло умиление. И сквозь слезы, как через серебряное сито, он все видел. И казалось ему, Богородица улыбается белыми цветами яблони. Лужайка, цветы, все сияет вокруг. А по дорожке шли в черных клобуках, колебля длинными рукавами-крыльями, черные птицы-монахини и не сворачивали на поворотах, прямо на небо поднимаются: собирались там черными тучками, и на землю, из скорбных монашеских глаз, лились слезы. А на монастырском дворе, вымощенном серым булыжником, будто павлин расстелил свой семицветный хвост и затмевал самое небо.
Не помнит Захар как ночь пришла и как заснул он.
На заре с заалевших небес будто посыпались звезды: загудели в Лавре колокола.
Поднялся Захар, хотел лапотки надеть, ан их нет. Шарил Захар по всем углам, у странников и богомольцев расспрашивал, да лапотков и след простыл. Вздохнул Захар, вслух уста не посмели сказать в святом месте, что думал: не иначе, конечно, лапотки кто-то из богомольцев ночью стащил!
Развязал он суму, вынул старые свои потрепанные лапти, и вот чудеса! куда ногу ни поставит, так она и стоит, вся блажь вон вышла. Обрадовался Захар, видя в том руку Божью, и отправился к заутрене. Теперь он как все люди, никто не осудит и не подымут на смех.
Поставил, как обещал, толстую свечу перед Нерукотворным Спасом, а своему святому, праведному Захарию, свечку потоньше. И долго кланялся перед образами, просил для себя и своих всякого благополучия. А когда слов больше не стало, повторял про себя Верую.
И когда так, крестясь, отдавался только молитве, вдруг вспомнил о своих украденных лапотках, и слово «украденные» прозвучало через Верую. И стал глядеть по сторонам на других молящихся и сам себя поймал, что ищет он вора, и в этом все его любопытство… И снова, глядя на Спаса, старался собрать свою душу, но лапотки застилали ему глаза и никаких молитвенных слов не было.