Наталья Кодрянская – Сказки (страница 11)
Сверчок за печкой чурикал, продолжая прерванную песню:
— А ты скажи, странница, ты что видела, или чуем знаешь, на что глаза востришь, уши сучишь? — говорил медвежонок, подкидывая в печку сосновые шишки.
— А вот послушай, ведьмедюшка, — подала голос, отогревшись, Марфа, — скажу тебе, что птицы на ночь деревьям сказывали.
— Я люблю неправдашные сказки! — медвежонок подцепил коготком с уголька золотую искру, и в его лапах заиграли, переливаясь, разноцветные огоньки.
— Да уж чего, не наши. Я с птичьего голоса записала, боюсь спутаться, — Марфинька полезла в свою корзинку и вытащила кленовый листок.
— Козий! — обрадовался медвежонок, — кленовый! Козы клен любят. Ну, сказывай!
Но свалявшийся листок был таким неказистым, весь измятый, разорванный, и в чем только держалась его кленовая душа! Самой козе не прочесть.
За печкой пел сверчок:
— Мо-ох-наты-косо-лапы, — подхватил медвежонок, в лад раскачиваясь на табуретке, — бу-у-бу.
Сверчкова да медвежья песня пуще всякой подушки ко сну клонит.
Свернувшись в трубочку, кленовый листок скатился с колен Марфиньки под лавку. Под лавкой расправился. И вся пичужья сказка ярко на нем выступила, как печатная.
В саду, у короля желтых роз, родилась дочь — белая роза. И уж как берёг, как лелеял ее король. Махровые маки, зоркие нянюшки, день и ночь склонясь над ней, жались друг к другу стеной. И медовой пчелке не дозволено было до нее касаться. А садовику-клопу велено за сто верст обходить ее травяную постельку. И было у нее три брата, нет четыре, и пять сестер, но по красе им было далеко до сестрицы — белой розы.
— А у меня, поди, тысяча братьев и тысяча тысяч сестер, — вспомнил кленовый листок своих сестер и братьев в блестящих зеленых одеждах, и всех их сразу увидя, улыбнулся.
Как-то в полночь в сад короля роз прилетел северный ветер, и на вьюжных крыльях унес белую розу в страну полярной ночи, где умирал юный принц, последний из рода Нойдов.
А как взглянул он на белоснежную королеву, потеплело у него на сердце. И в тот же час злой недуг ушел от него за льды, за ледяные скалы, и там рассеялся. И прижал счастливый принц к груди белую розу — свою невесту.
— И что так Марфиньке в сказке полюбилось? — недоумевал кленовый листок, — ничего необыкновенного, и без всяких медвежьих огоньков.
— Меня тоже сорвал северный ветер и унес от родимого клена, и не попадись я на пути в лапы к зайке, я, кленовый царевич, давно бы женат был на прекрасной принцессе, на белой розе! — засыпая под сверчковую колыбельную, хрустел кленовый листок.
Давно отгрохотала гроза. Прошла ночь. Сверчок перепел в который раз свою песню, и подвали к брюшку перинку из медвежьих оческов, спал под теплой печкой.
И только одному медвежонку не заснуть было во всю ночь.
— Подымайся! — говорил он, легонько тряся за плечо зайку, — а то я тебя нечаянно съем, время завтракать!
Марфинька оправила себе уши. За ручку попрощалась с медвежонком. И дальше в путь к заячьему раю.
А тут поднялось солнце, озолотило верхушки дерев, проснулись птицы, поползли букашки кто куда, всякий зверь раскрывает окна и двери своего жилья.
— С добрым утром, красное солнце!
Еле-еле бредет Марфа, зуб на зуб не попадает. Небось вчера в грозу лапы промочила. Замаялась, села на траву и заплакала:
— Заячий рай, где ты, заячий рай?
А лапы идти дальше отказываются.
Хорошо, что знакомый грач сжалился над Марфинькой и уговорил заячьи лапы отвести Марфу домой.
— А в рай? — плакала зайка.
— В другой раз, я сам тебя поведу, — обещался грач.
У постели зайки сидит Еж Ежович.
— Хорошо еще, только носом хлюпаешь, — выговаривал Марфе еж, — а то, долго ль, трясовица схватит!
— А я ее не схвачу!
— Она тебя схватит! — сердился на зайку еж.
— А расскажи мне, Еж Ежович, какой такой этот заячий рай? — просит Марфа, а глаза у зайки как два вареных бурачка.
— Да какой же еще, известно: капустка там, что твоя береза, такая высоченная, и лапами кочан не обнимешь, а морковка рыжая, скачет по дорожкам, чтобы зайцам вдоволь лакомиться. Да и веток еловых и вербочек вороха нарублены, то и знай грызи.
— А солнце ярко светит? — не унималась зайка, а у самой нос пунцовой редиской полыхал.
— Уж так светит, что… — поглядывая не без тревоги на пунцовый нос зайки, сказал еж, — что просто невтерпеж.
Марфинька и еще хотела бы ежа расспросить, но еж поднялся, закутал зайку потеплей, чего-то пошептал, подул, и пошел в свою нору.
— Ишь, егоза, чего задумала, — ворчал еж себе под нос, — покажи ей заячий рай, отца проведать. Да ведь без пропуска все равно в заячий рай не пустят. Сидела б лучше дома, у птиц песни перенимала. А то «о! о! о!» и вся твоя заячья музыка.
В норе, не зажигая света, улегся еж, протянул лапу, вытащил за зеленый хохолок из земли дикий лук, поел, и спать.
Сны ежиные, что райские, чудами и дивами через край полны.
А как лето пришло, нарядной толпой высыпали на свет Божий цветы: пройтись, погулять и на поле, и по лесу, и у самой реки — кто посмелей, те и в воду полезли. А Марфинька, хоть и вылежалась, но быть навсегда ей хромой. Ну, не беда — много бед и не таких еще по миру бродят. Марфинька не только на заячий глаз красотка: небольшая, в меру толстенькая, вся-то мордочка в круглых рыжих веснушках, а глаза такие раскосые, даже зайцам на удивление.
Думаешь, Марфинька вербами любуется, ан вовсе нет: Марфинька одуванчиком увлеклась. Жизнь у Марфиньки полна неожиданностей. Вот за ее раскосые глазки, да за круглые веснушки, влюбился Рыжик в Марфиньку без ума. Знать, скоро быть свадьбе: идти Марфе с Рыжиком под венец.
Постирала Марфинька свой единственный передник и повесила на куст, пускай сушится. А передник и расскажи все ветру про Марфиньку, что и сирота она и бесприданница, только и есть у нее, что он, передник.
А ветер взял да и вывел о том лисе узор на окошке, прожужжал медведю уши, всполошил бабочек, растрогал до слез ромашки. Вышли слезы росинками, солнце их выпило, да все про Марфиньку и проведало.
И пошла та весть от цветка к цветку, от птицы к зверю, и тут каждый стал готовить приданое Марфиньке, кому что по душе и по силе.
Что ни день стали прибывать подарки в заячью норку.
От лисы перина, тем и дорогая, что собственная лисы работа. Барсук, запершись у себя на ключ, чтобы ему не мешали, из собственной щетины сделал целый набор щеточек и щеток: одну Марфиньке для непослушного вихорка на макушке, другую Рыжику для усов; зубных щеток тоже не забыл. Вылез барсук на волю заметно полысевший, особенно на темячке, откуда легче всего ему было щетину вырывать: благо не каждый день подарки делать. От вороны сафьяновый кушак с заговором от боли в ушах, от злых собак, да от лихого охотника. А волк так ни до чего и не додумался, а только дал себе честное слово, что если встретит Рыжика, то его не съест, и вообще никого из их заячьей породы никогда и ни за что не тронет.
Были еще и другие подарки попроще, но Марфинька всему искренно дивилась и радовалась: знала, что ведь от чистого сердца.
А всех больше удивил Михайло Иваныч. Много ему пришлось помыкаться с подарком. Миша долго ломал себе голову, чего бы такого достать для Марфиньки, чтоб всех удивить. Да так ничего и не придумал, только башка затрещала, стал затейник охать, кряхтеть и решил маленько соснуть.
И снится Мише, идет он по незнакомой тропе. Кругом скалы, кручи и пропасти. Упадешь — не выберешься. А тут вышла луна. То серебряным рукавом махнет, то высоко над горами из-за туч выглянет и поманит к себе. Все выше да выше по самому небу идет Михайло Иваныч. В пять рядов горы-облака, потонул было он в облаках, еле-еле выкарабкался. Теперь никак по радуге тропа, по красным, зеленым ступеням подымается Миша. Как вдруг прямо перед ним стеклянный дворец, все насквозь видно. Приложил Михайло Иваныч лапу к глазам, больно свет яркий. И видит, в одном углу лунной пряжи целые полотнища набросаны, а ткут пауки: на голове короны, усыпанные алмазами, а животики и спинки из драгоценных камней, да таких ярких, спящей царевне не снилось.
И только подумал он о царевне, как выходит луна, милая девица. Глянула на Мишу, усмехнулась, ночь серебром одарила. Берет его за лапу и повела в свои лунные хоромы. А в тех хоромах вырублено четыре оконца, на все четыре ветровы стороны. Много работы у луны, как не замаяться, да и сбиться с толку легко: к кому выйти в какой час, кому просто показаться. Да и то иной раз случится, сонная с лежанки вскочит, да по ошибке подбежит не к тому окну: в такой день солнце с луной вместе среди бела дня встретить можно. Подвела луна Мишу к окну, пальчиком водит и объясняет: