Наталья Кодрянская – Сказки (страница 10)
— Нет, никогда, мама, мне большой не быть: такая вот, как есть, навсегда останусь.
Больна лисичка: как пригнется к земле да заведет кашель, маме лисе солнце вовсе серым кажется, а родной лес вражьей пущей. Слезы незаметно лапами утирает.
Пришел заяц Рыжик, уселся на скамейку у самых дверей, не надолго, значит, не утомить, не надоесть Кате. В руках букет душистых полевых цветов мнет.
— Что это ты, Рыжик, — журит его мама лиса, — опять цветов нанес!
Не очень-то ей нравился заяц, как приятель для дочки. А Катюша взяла у Рыжика цветы и просит:
— Свари мне, мама, из цветов чаёк: может, в груди полегчает.
Варится цветочный чай, вода пузырьками ходит.
Говорят ромашки: «Мы Катюше грудку облегчим!» А колокольчики позванивают: «Уши промоем!» Лопух поет: «А я, что я могу, лопух!» Отвечает лопуху вода: «Ты, лопух, варись — разварись в зеленом цвету. Мы Катюше брюшко разотрем». А маки слезают с печи: «В нас много дурману: можем только голову Катюше повредить!» И самым что ни есть коротким путем через оконце пошли в поле рожь украшать.
Напилась Катюша теплого чаю, и всю хворь как рукой сняло.
Знакомый мужик повез Катюшу в стоге сена на ярмарку кумач покупать: вишь, Катюша заневестилась, да не за простого, за самого Лиса Патрикеевича. Не верит своим ушам Рыжик, спешит к лисьему дому.
Лисьи хоромы ровно солнце светятся. Мама лиса все в окошко глядит, протирает тряпочкой: не едет ли дочка? Не замечает, видно, что косой гостюшка пригорюнился.
Вышел Рыжик тихонько из лисьего дому. Переполнилось горем заячье сердце: некого больше милой сестрицей звать, подарками тешить. И закапали заячьи слезы на цветы полевые.
Поднял голову мак, улыбнулся:
— И не стыдно тебе, косой, убиваться! Пойдем лучше другую невесту искать из рода ушатого-усатого серозаяшного.
Протер себе Рыжик глаза, приосанился, махнул лапой:
— Прощайте! — крикнул лисам, и с пунцовым маком в путь-дорогу пустился — зайцам голову дурить и себя дуровать: жених!
— А знаешь ли ты, Марфинька, куда вечером солнце из нашего леса уходит? — вдруг спрашивает береза.
Нет, не знает зайка.
— Разве что спит где-нибудь в овраге за лесом?
— А вот и нет. Послушай, что говорит ворон: «Когда солнце уходит от нас вечером, оно идет в другие страны, что по ту сторону горы». Если бы я умела прыгать как ты, я давно побежала бы посмотреть, что там за горой.
Марфинька долго не раздумывала, а прямо от березы пустилась в путь-дорогу.
Шла она шла, конца-краю дороги не видно.
Навстречу ей черепаха:
— Куда ты, Марфа?
— А иду в страны, куда солнце уходит светить ночью.
— Не дело это, — говорит черепаха, — непутевое ты затеяла.
И рассказала ей черепаха о смелом как Марфинька, серебряном одуванчике.
В некотором царстве, далеком государстве правил цветочным народом царь Золотой Одуванчик. И был у него сын, Серебряный Одуванчик. Такой пушистый, что все на поляне им любовались и все его любили: перекати-поле ему за коня было, мотыльки ему сказки сказывали, а пчелы его не трогали. И захотелось Одуванчику повидать новые страны. Снарядил он корабль, попрощался с отцом, Золотым Одуванчиком, и покинул цветочное царство.
В первый же день подул на море сильный ветер, сорвал с одуванчика всю его серебряную одежду. Приближенные, видя его таким жалким и общипанным, не захотели ему больше служить. И выбросили его за борт прямо в море. Поплыл, как умел. Одуванчик. И добрался, наконец, до неведомого берега. Тут подобрала его синица и принялась вить из него гнездо. И какое хорошее гнездо получилось! Оно было ярко-зеленое и никогда не увядало. Вывела в нем синица лазоревых деток, но синички, даже когда научились летать, и то с неохотой покидали свое нарядное гнездышко. Осенью, собираясь в теплые края, синички упросили мать взять с собой и гнездо, и полетели они, держа его в своих тоненьких клювах. А пролетая над морем, нечаянно уронили гнездо в воду. Волны подобрали его и понесли высоко над водой. И так Одуванчик им понравился, что сами серебряные, одарили они и его серебряной одеждой. Долго плыл по волнам Одуванчик, и наконец, прибило его к родной стороне.
Царь, Золотой Одуванчик, как узнал, что сын его, Серебряный, воротился, прибежал со всей своей пестрой свитой на голубой берег. Но сын, хоть и был таким же пушистым как раньше, а глядит строго.
— Что с тобой, — спрашивает царь, — что ты видел в заморских краях, чему научился?
— Многому, — говорит Одуванчик, — а главное тому, что всего лучше быть дома.
И вспомнил он, как на чужбине синицыным гнездом был и вниз головой висел.
— Эх, — думает Марфинька, — а вдруг синица из меня тоже гнездо вздумает вить? И понесут меня синички в клювах через синее море? А плавать-то я не очень умею. Пойду-ка я лучше домой под березу.
Так и сделала.
— За синими долами, где в одну алую стежку небо с землей сходится, прямой путь, — напутствовал Марфу еж.
— О! о! о! — пела по заячьи Марфинька, скача по лесу.
И размечталась зайка: «как бы мне попасть в незнаемые страны: за волчьи тропы, за утиные болотца, за барсучьи леса, где заячий рай раюет?» И не заметила, как встал вдруг перед ней белый песчаный город, окружен высоким валом.
— Кто там ходит? — окликнул Марфиньку черный карлик, нос пупыркой.
Весь закован в блестящие латы, он грозно расхаживал по валу.
— Я странница Марфа, иду в заячий рай к отцу в гости, — и потянулась лапой куда-то за солнце, где этот рай раюет.
— Не махать лапами! — заорал на Марфиньку черный часовой: он еле на ногах удержался от поднявшейся песчаной тучи.
— Ты покалечила своими лапами немало нашего народу, и за это ответишь! — грозно пальцем указывая на Марфу, добавил подошедший к черному часовому тощий, ровно иссохшая былинка, носатый карлик, и спесиво принялся поправлять высокий, как сахарная голова, острый колпак.
Зайка от страха просто окостенела: перед ней на валу было видимо-невидимо черного народу.
— Да это никак самые настоящие муравьи! — подумала Марфа, разглядев под высокой сахарной головой недобрый муравьиный глаз.
Одним прыжком переметнулась Марфа за белую стену муравьиного царства и снова шла к небу, в дорогу недальнюю-неблизкую, туда, где заячий рай раюет.
Она бежала все быстрей на своих длинных заячьих ногах, прыгая через кусты и кочки. Незаметно пришел вечер, вышла луна, и обернувшись серебряным яблоком, медленно покатилась по небу.
В тихий вечер на сон грядущий рассказывают птицы деревьям сказки. Слушать их-не переслушать, Марфинька уж как навострила уши. И тихий вечер собирал эти сказки и укладывал, как в колыбель, в сердце зайки.
Но когда за большими птицами и самая малая пичуга, начав страшную сказку про одноглазого великана, перепискнула свое «жили-были» — незаметно поднялся ветер, собирая со всех четырех концов ветрова царства черные тучи. И полил дождь.
В лесу стало так темно, в закопченной трубе и то веселее.
А как клюнула, сверкая меж черных стволов, молния, зайка до того испугалась, земля и небо гремят! И у первой попавшейся лачуги принялась колотить в дверь кулаком:
— Отворите!
Дверь неслышно, пятясь, раскрылась, и два медвежьих глаза щелкой глянули на зайку. Это был годовалый медвежонок, против зайки великан.
— Где твоя мамка? — оробев, спросила Марфинька.
— Нет у меня мамки, охотники уволокли, пропала: один в лесу управляюсь. А ты кто такая, чего по лесу ночью бродишь?
— Я странница Марфа, иду проведать отца, ищу заячий рай.
— Ну ладно, ступай отогревайся. Ишь, водица-то с тебя ровно с рябастой березы.
Медвежонок обошел вокруг зайки и заковылял к огоньку греть чайник. Марфинька уселась на лавку. Лавка была крыта красным ковром — вышито мелким крестиком: медведихи работа.
Медведь уселся на табуретку, и растопыря лапы, как в зеркальце гляделся в свои горячие ладошки; его никакая гроза не пугала.