Наталья Кодрянская – Сказки (страница 12)
— Гляди, Миша, видишь: идет по пустыне караван, ночь-то какая темная, устали небось, и люди и звери все на небо глядят, где я — а мне еще не пора выходить, я еще только косы на ночь заплетаю.
Высунулся Миша из окна: темь, зги не видать.
Эх, думает, вот и луна чудит, не хуже моей медведихи! Хотел было глаза зажмурить, нос сморщил, как когда на свою медведиху дуется, да луна торопит: скоро ей срок выходить.
Ведет она Мишу к другому окну, и опять объясняет:
— А эта страна, Михал Иваныч, называется Восток, для нее я всегда золотой выхожу, это страна сказок!
Хотел было Миша из окошка высунуться, на сказочную даль посмотреть, и вдруг вспомнил Марфиньку.
Попрошу, думает, у луны для Марфы подарок: авось луна не откажет.
А висел у луны на голубом атласном поясе серебряный ключик. Вот, думает Миша, лучшего подарка для Марфиньки не сыскать — и попросил для зайки ключ.
— Вижу, не дурак ты, Миша, — говорит луна, — а за выбор хвалю, поверни ключом в любую сторону, и что задумаешь, то и сбудется.
Тут Миша проснулся. Огляделся по сторонам, и только радости, что голова не трещит, а в лапе пусто.
— Ну, — думает, — сон неспроста.
И пошел Михал Иваныч к вороне: ворона ворожейка все ему докажет.
— Да, — говорит ворона, — коль луна приснится, значит к богатству, а ключ, так это просто сказано: к твоей кладовой. Не скупись, Михайло Иваныч, вынь да положь Марфиньке самое ценное, что имеешь. Что поделать, сон вещий. Не исполнишь — луну разобидишь.
Пошел Миша к себе в берлогу, засветил фонарь и спустился в кладовую. А как стал отпирать, видит, ключик-то тот самый, что у луны за поясом висел, сон в руку.
А в кладовой целая мастерская-пасека, под строгим дозором работают денно и нощно пчелы, весь мед Мише отдают, только что царицу свою голодом не морят.
Присел Миша на табуретку в последний раз своим добром полюбоваться, медку отведать.
— Вот что, — говорит, — пчелы-пчелки, жить нам вместе больше не пристало. Сон мне был вещий. Летите к Марфиньке, ей служить будете, как мне служили, верой и правдой.
Накинули пчелы своей царице плащ на плечи, прикрепили, да покрепче, корону к голове и полетели к Марфиньке.
— Сели нас, — говорят, — где знаешь; Михайло Иваныч кланяется тебе медовой мастерской.
Марфинька, чтоб не рассмеяться, лапкой рот прикрыла.
И на что ей, Марфиньке, медовая мастерская?
— Милые пчелки, живите по своей воле, селитесь, где сами выберете. Я зайка серая, мне под кустом жить, кусок неба среди веток беречь, на полянке ушами прясти, с ветром незнамо над чем посмеяться.
Проводила Марфинька пчелок, помянула о свадьбе. Улетели пчелы: прилетят, не забудут. Осталась она одна и задумалась: и кажется ей, что и межа поет, и ромашки, что стоят при дороге, тоже поют. Прислушивается Марфинька к звону-гомону земли, где кузнечики трещат, птички поют.
— Да, столько радости и песен в мире, что двумя заячьими лапами не захватишь. Вот разве превратиться в одуванчик и понести радость по миру и рассеять ее светлыми пушинками в каждой норке, в каждой лачуге, в каждом уязвленном сердце!
Настал день свадьбы, и какой славный выдался вечер! Сладко пахло липой, цвел шиповник. Светляки собрались спозаранку и расположились с двух сторон поляны: кто на кустах, кто на деревцах, то-то будет освещение, когда спустится ночь.
И кого только не было! Конечно, все зайцы с ближайших полян и полянок; бабушки-зайчихи, и те побросали свое вязанье, и им охота поплясать на свадьбе Марфиньки. Среди почетных приглашенных выделялась лиса в розовом облаке, оно как нельзя лучше шло к ее рыжей красоте. Сорока боком не прыгала, а преважно сидела между барсуком и белкой, и крылом, как веером, прикрывала глаза от соблазна стащить чего. Пришел волк со своим серым семейством и так тряс зайцам лапы, что и без слов было понятно — с добром пришел.
Оркестр пчел исполнил в честь Рыжика и Марфиньки свадебный марш, на смену им вышел хор кузнечиков в новых лаковых мундирах. И начался настоящий бал.
Михайло Иваныч, хоть и дулся на Марфиньку за пчелок — еще бы, распустить такое добро! — но под конец не выдержал, помирился: пускай себе — и пригласил Марфиньку на кадриль. На балу царило необычайное оживление, и все от души веселились.
Оркестр сыграл туш, и ежик, раскланявшись на все стороны, начал читать стихи, посвященные Марфиньке:
— Что значит душа? — дергала Рыжика за рукав польщенная Марфинька.
— А это такая птичка, — ответил Рыжик, не желая перед молодой показаться неучем.
Хотя гости ничего и не поняли в стихах ежика, но всякий считал своим долгом похлопать в ладоши, и вышло так выразительно, что еж не на шутку испугался, наежился да бежать, хорошо еще — мама-зайка образумила: ежик вернулся смущенный. Но читать его больше не просили, и танцы продолжались.
Засыпали уставшие светляки, один за другим гасли огни: светает. Гости нехотя начали расходиться по домам. Каждый думал, что уже давно не было такой веселой свадьбы.
Жатва уже отошла. Хлеб связан в снопы. Из торчащей щеткой жнитвы синеют васильки, горят маки. Белые ромашки веселыми растрепанными кустиками стоят при дороге. Думаешь ты один, как вдруг вспорхнет целая стайка птиц, чтобы сейчас же еще веселее ринуться на другие снопы. Вдали синеет лес.
Вот мы и в лесу.
Сразу посвежело, о жаре и помину нет. Деревья, кусты, трава от теней и солнечного блеска в мигающих радужных переливах.
Вдруг проберется сквозь густую листву яркий луч и сверху донизу осветит елку. И увидишь ее всю насквозь: стройный ствол, дрожащие иголочки на ветвях и весь тот маленький мир, что живет у ее ног. Копошатся труженики муравьи, а красные букашки зацепились друг за дружку и идут караваном. Еловые шишки, наполненные душистой смолой, крепче пахнут, а высокая лесная ромашка подымает к солнцу опущенную головку и еще больше вытягивается на своем тоненьком стебле.
В терему в орешнике живут наши старые друзья: Рыжик, Марфинька и их дети. Зайдем проведать ушатых.
За то время, что мы с ними не встречались, Марфинька ничуть не изменилась: все те же золотые одуванчики-веснушки рассыпались на мордочке. А у Рыжика на шерстке взблеснула седина.
Деток у них трое: старшая Акуля, а какая она рукодельница, ни у зайцев, ни у белок другой такой не сыщешь: как примется вязать, всей семье на зиму штанов навяжет.
Толстый паук, развесивший под самым заячьим домом свои сети, позавидовал акулинину мастерству. «Какова работа! И краше и прочнее чем у меня получается. Попадись муха или комар, из такой сети не уйдешь!» Созвал паук своих сыновей паучат. «Ступайте, говорит, дети, к Акуле, да постарайтесь выведать ее тайну: как бы нам такие сети сплести. А не то, просто этащите». Пошел старший сынок, по дорожке прыгал, по веткам летал и добрался до заячьего дома. И прямо к пряже-лежала на столе перед Акулей. Увидела Акуля: большенный паук пряжу к себе тянет, испугалась, а Марфинька щелк его в нос. Испугался паук пуще Акули, да скорей на попятный — во двор; влез на пенек, выпустил нитку, и через сучки и ветки домой.
Пошел второй сын. Шел он шел, вот и заячий дом, да очень устал, и уснул на пороге. Подметала в ту пору Акуля избу, вместе с сором вымела паука из избы. Ждать-пождать, нету сына. Небось от пыли отряхивается! Подумал старый паук, и посылает меньшого: этот был самый проворный, и какие жужливые мухи, все его боялись. Шел паук по веткам, летел, перебрасывался, выглядывал да высматривал. А когда в заячьем доме все уснули, влез в окно, и из-под подушки у Акули вытащил голубой чулок, и долго не разваживаясь, потащил в свое паучье гнездо. Сграбастал старый паук акулин чулок, развесил между веток, сел в сторонке, и ждет улова.
Долго ждать не пришлось, две глупые мухи, увидя голубой коврик, поплясали на нем, покружились, лапки вытерли, и улетели. Глазам не верит паук, что за особенная пряжа: с виду и прочнее и гуще паутины, а муха не вязнет. И остался паук ни с чем! Поутру проснулась Акуля, лапу под подушку сунула, хвать, а чулка нет, и в рев. «Маманя, чулок пропал! новенький, голубой, нету!» Обыскали весь дом, все углы и щелки, и мышкину норку обыскали, нет чулка. Вышли во двор, глядь, а чулок меж кленовых веток висит-болтается. И как его туда угораздило — зайцы так и не узнали, чьи это проказы. С той поры стала Акуля на ночь свое вязанье на ключ запирать, а чулки под себя прятать — умница!
Вторую рыжикову дочь зовут Параша. И какая Параша затейница кушанье готовить, такие щи на бузинном цвету сварит, зайцы ели, не нахвалятся, а случись гости, который-нибудь да непременно объестся, так все и знали. А какие ставила соленья и варенья, лесничего Мишу не проведешь, в этом у него понятие, как у выдры на рыбу. На заячьих именинах уписывал он горшки, да и на дом еще дадут.
Позавидовала Параше лиса и взялась испортить повариху. Позвала ее к себе в гости, накормила и напоила лисичьей ботвиньей, а на загладку поднесла ковшик противного зелья, будто помогает от сглазу, хоть Параша на сглаз и не жаловалась, а так наперед — от лисьего чистого сердца. С той поры Параша сама не своя: варенье так насолит, что и в рот не возьмешь, а в соленье сахару навалит, тоже и с перцем путала и с луком ошибалась. Сколько добра извела. «Видно, лиса чем лихим тебя опоила!» говорит ей мать, а Параша как завоет, не только по всему лесу, а и за лесом слышно.