Наталья Кашина – Спросите леди Энн (страница 1)
Наталья Кашина
Спросите леди Энн
Глава 1. Кто такая настоящая леди
Говорят, все близнецы обязаны быть похожими друг на друга, даже если они — брат и сестра, волею случая рождённые в один день. Энн и Эд с детства опровергали это правило. От природы серьёзная и рассудительная Энн никак не могла поверить, что этот сумасброд и проказник — её родной брат.
Лишившись матери ещё при рождении, дети росли как трава, несмотря на высокий титул своей семьи. А ведь ещё дедушка близнецов был баронетом! Однако его младший сын, отец Энн и Эдварда, так и не смог научиться какому‑либо занятию, кроме как просаживать деньги за карточным столом. Рано промотав наследство, он с честью умер от инфлюэнции, оставив детей совершенно одних. Так и скитались близнецы по дальним родственникам, пока из армии не вернулся старший брат их отца. Волей случая у него с женой не могло быть детей, а потому они приняли племянников как родных, и сегодня мало кто знал в Лондоне, что Энн и Эдвард Тэлбот не являются родными детьми нынешнего баронета Тэлбота.
Но Энн хорошо помнила, кто на самом деле был их с братом отец. Начиная с шестнадцати лет она всё явственнее видела, как кровь родителя сказывается на характере и увлечениях брата. В отличие от дяди, посвятившего всего себя военному делу и отдавшего родине не только юность, но и изрядную часть здоровья, Эдварда военная служба не интересовала. Как в целом не интересовало его ровным счётом ничего, кроме ставок и карточной игры. Он буквально жил в клубах и игорных заведениях, появляясь на глазах у родных лишь для того, чтобы, как он сам это называл, «одолжить монету», и снова отправиться прожигать жизнь. Энн на примере брата рано выучила все возможные пороки и недостатки, которыми можно обзавестись в приличном и не очень обществе.
К двадцати годам на счету у Эда была пара дуэлей, где исключительно чудом или по причине крайней степени опьянения обоих дуэлянтов никто не погиб; пара скандалов с участием чьих‑то жён; и бесчисленные неприличные пари. Да, Эд Тэлбот был достойным продолжателем дела своего отца.
Тётя Энн, уже немолодая леди Софи, очень тяжело переживавшая свою бездетность, а потому твёрдо решившая стать безупречной женой и тётей, обожала племянника. Она часто любила повторять, что «то, что позволено Юпитеру, не позволено быку». Под быком, а точнее коровой, тётя Софи подразумевала саму Энн. Девочка, в отличие от брата, должна была везде и во всём демонстрировать безупречность. Сама обладая кристально чистой репутацией, тётя проявляла невероятную изобретательность в сокрытии «шалостей» Эдварда, чему старательно обучала и племянницу. Энн, хоть и не любила себе в этом признаваться, очень дорожила вниманием тёти, заменившей ей мать, а потому старалась соответствовать предъявляемым ею высоким требованиям. И надо сказать, достигла на этом поприще немалых высот.
Единственный протест, который Энн себе позволила в отношении тёти, — это отклонение пары брачных предложений. Но на это у неё были веские причины. Мать Энн умерла в родах, так же как и её мать, бабушка Энн, в своё время. По материнской линии у Энн осталась только сестра матери — незамужняя содержательница пансиона в Денвере, которая обещала сделать племянницу своей наследницей при условии, что та не выйдет замуж и к двадцати восьми годам сохранит репутацию, которая бы позволила ей занять место директрисы, а в будущем и хозяйки пансиона. Это было не просто обещание наследства: для Энн это была единственная возможность вырваться из‑под опеки дяди и непутёвого брата, не попав при этом под контроль, возможно, ещё более непутёвого мужа. К слову, только такие, на редкость недалёкие кавалеры, Энн и попадались.
Один джентльмен рискнул просить её руки ещё в самый первый её сезон в Лондоне. Юный Френсис Дарлинг был одного с ней возраста. Он отчего‑то счёл внешность Энн исключительно поэтической, писал ей стихи и уже через два месяца знакомства явился к её дяде со своим предложением. Когда дядя спросил Энн, хотела бы она выйти за Френсиса замуж, та, признаться, несколько минут не могла припомнить, о ком именно идёт речь, так как с детства обладала плохой памятью на имена, а стихами в тот год увлекались почти все бездельники Лондона. К слову, её отказ Френсиса не сильно огорчил, и уже на следующий год он таки женился на девушке, которая смогла оценить и его самого, и его рифмы по достоинству.
Отклонить второе предложение было намного сложнее: Энн было уже двадцать, а лейтенант Джон Таккер когда‑то служил под командованием дяди, а потому довольно часто появлялся в доме Тэлботов и был хорошо знаком как с ней самой, так и с её семьёй. Энн пришлось честно признаться лейтенанту, что она не видит себя в браке и рассчитывает в будущем принять управление пансионом своей родственницы. Данное заявление Таккера, опять же, не сильно расстроило: он также был откровенен с Энн и, в свою очередь, признался ей, что ему совершенно всё равно, на ком жениться, а предложением Энн он прежде всего выразил своё уважение сэру Тэлботу.
Дядя и тётя Энн, конечно, были потрясены заявлением племянницы о нежелании вступать в брак, но спустя пару месяцев стенаний и призывов одуматься тема сама собой сошла на нет. К тому же Энн позаботилась о том, чтобы к ним больше не поступало новых предложений о её замужестве.
В этом году Энн исполнилось двадцать четыре года. Она всё больше времени проводила не в бальных залах Лондона, а в графстве Норфолк, деревушке Денвер, преподавая этикет и готовясь принять бразды правления пансионом. Тётя Брук, нынешняя владелица и директриса, сочетала в своём характере с трудом сочетаемые качества. С одной стороны, это была леди с сугубо научным складом ума, превыше всего ценившая истинно крестьянские добродетели и научное познание. С другой — она отчего‑то была убеждена, что на всех женщинах её рода лежит что‑то вроде проклятия неудачного замужества, что, признаться, повлияло на решение Энн отказаться от перспектив выйти замуж.
Несмотря на противоречивый характер, воспитанницы обожали леди Брук. Для своего возраста она оставалась энергичной, жизнерадостной и редко поддавалась унынию. Энн и сама пару лет провела в пансионе тёти, сразу после смерти отца. И, несмотря на тоску по брату, с которым она тогда была вынуждена разлучиться, во всём остальном время, проведённое в пансионе, стало одним из самых счастливых в её жизни. Энн искренне полюбила пансион и его неповторимую атмосферу. Для неё это было место, где можно было побыть собой и где всегда есть чем заняться.
Однако для существования пансиону нужны были пожертвования. Заведение леди Брук не хотело походить на Blue Maids1[1] или иные учреждения казарменного типа, куда обычно ссылали сирот и незаконнорождённых дочерей. Пансион в Денвере существовал на взносы тех, кто искренне хотел дать девочкам образование и научить их чему‑то большему, чем вышивание и игра на фортепиано. За комфорт и неповторимую атмосферу пансиона нужно было платить, а потому у тёти Брук были свои виды на племянницу. Она не старалась удержать Энн в Денвере, а, напротив, поощряла, чтобы та всё больше рассказывала в лондонском обществе о пансионе. Энн во многом была согласна с тётей, а потому сама открыто поддерживала идею, что девочка на домашнем обучении, которая прямо из детской отправляется на свой первый сезон, — такое же хрупкое и неприспособленное к жизни создание, как оранжерейная роза, которую в одночасье пересаживают в открытый грунт. Пансион же способен подготовить юных леди к тому, чтобы светский сезон прошёл для них успешно и они могли продемонстрировать себя не только как миловидные создания, умеющие говорить разве что о моде и погоде, но и как вполне зрелые, образованные молодые леди.
Надо ли говорить, что далеко не все в обществе поддерживали подход леди Брук? Но мало‑помалу, благодаря стараниям Энн, которая воплощала в себе все качества, так высоко ценившиеся в воспитанницах пансиона, всё больше и больше семей задумывались над тем, чтобы сделать выбор в пользу школы перед домашним образованием.
Находясь одновременно под влиянием обеих своих тёть, Энн была вынуждена соответствовать самым высоким стандартам, предъявляемым обществом к незамужней леди. Она внимательно следила за количеством танцев, которые позволяла себе с одним и тем же партнёром, виртуозно избегала любых двусмысленных намёков, могла поддержать даже самый сложный разговор, избегая при этом вопросов политики и религии, не становясь слишком надменной и всегда с вниманием относясь к точке зрения собеседника, даже если внутри у неё всё закипало от невежества собеседника.
Но куда больше содержания лондонское общество ценило обёртку, а потому наряды Энн всегда были безукоризненными — по возрасту и последней моде. Фигура подтянута, осанка прямая, что требовало от девушки некоторых усилий из‑за чрезмерной любви к сладкому и чтению в постели. Своим же главным недостатком, помимо некоторого тщеславия, вызванного, очевидно, несвоевременным и поспешным предложением сэра Френсиса, Энн считала разве что волосы. Им с братом досталась отцовская львиная грива светлых, как лён, волос. Белокурые локоны, по мнению самой Энн, её сильно упрощали, делая из неё этакую пастушку овец с предгорья Тироля. К тому же на этой копне было довольно сложно носить модные в этом сезоне миниатюрные шляпки. Но в остальном Энн была безупречна, по крайней мере по стандартам, предъявляемым к леди её возраста. Она уже ушла с брачного рынка, а потому занималась исключительно благотворительностью и делами пансиона леди Брук. Ну разве что ещё время от времени раздавала советы юным дебютанткам, искавшим её мнения по тому или иному вопросу.