Наталья Капычай – Сливки (страница 3)

— Ты его не любишь?

— Я его обожаю, — сказал Барс совершенно искренне. — Именно поэтому у нас всё так сложно.

Он вышел на солнце, зажмурился, посмотрел на канал, на чаек, на город, который не знал, что у него пропало тридцать шесть литров, и уже начал думать о том, куда идти.

Он знал, куда идти.

Он просто очень не хотел.

Потому что адрес он помнил прекрасно: Ольховая, двенадцать, под старым дубом, копать вниз. Три метра. Потом направо. Потом ещё раз направо. Потом стучать три раза и обязательно сказать вслух: «это я».

И вот на этих словах — «это я» — обычно всё и ломалось.

К вечеру, когда Барсингтон уже зажигал фонари и в воздухе пахло ужином и чьим-то разговором, серый кот в плаще стоял на окраинной Ольховой улице и смотрел на землю под дубом.

Рядом, в траве, сидел рыжий котёнок и очень старался не мешать.

— Может, вы не туда пришли? — шепнул Слива.

— Туда, — сказал Барс.

— А почему вы тогда стоите и думаете?

Барс посмотрел на него.

— Слива, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты запомнил сегодняшний вечер. Потому что через много лет, когда тебя спросят, как началась самая великая дружба Барсингтона, ты сможешь сказать: она началась с кота, который мялся у норы.

Котёнок нахмурился.

— А это правда?

— Понятия не имею, — сказал Барс. — Но звучит хорошо.

Он вздохнул, наклонился и постучал по земле.

Три раза.

Потом сказал в темноту, в землю, в подземелье, где жил тот, кого он четырнадцать месяцев старался не вспоминать:

— Это я.

И где-то в глубине, очень далеко, но совершенно отчётливо, что-то зашевелилось.

Глава 2. Крот не хочет

Земля под дубом ответила не сразу.

Сначала ничего не произошло. Потом под ногами у Барса что-то глухо вздохнуло — так, как вздыхает старый дом, когда в нём кто-то поворачивается на другой бок. Потом из травы, в двух шагах левее, вылез холмик. Аккуратный, ровный, будто его насыпали линейкой.

Слива подпрыгнул на месте и спрятался за Барса. Точнее, попытался — котёнок был размером с барсову лапу, так что спрятался он примерно на треть.

— Это что? — прошипел он.

— Это крот, — сказал Барс.

— Крот из земли?

— Слушай, — Барс не отвёл взгляда от холмика, — если ты сейчас начнёшь задавать вопросы про то, откуда берутсякроты, я уйду и никогда не вернусь.

Котёнок прикусил язык. Не в переносном смысле — он правда прикусил его зубами, чтобы молчать, и это было слышно.

Холмик зашевелился. Земля на вершине пошла трещинами, осыпалась, и из неё показалась сначала лапа, потом вторая лапа, потом — очень медленно, будто это был не выход, а официальное мероприятие, — голова.

Крот был невелик. Крот был вообще-то меньше Барса, если считать по длине. Но было в нём что-то, отчего все, кто оказывался рядом, начинали говорить тише. Может, дело было в бархатной шерсти — тёмной, отливающей серебром, будто на крота смотрели сквозь дым. Может, в круглых очках в железной оправе, которые он носил при абсолютно слепых глазах, потому что «без очков я чувствую себя непрофессионально». А может, в том, как он поднимался: без спешки, без суеты, как поднимается человек, у которого в этом году есть годовой отчёт и который не позволит никому его испортить.

Крот отряхнул с плеч землю, повернул невидящую морду точно в сторону Барса и сказал:

— Четырнадцать месяцев, три недели и два дня.

— Арчи, — сказал Барс. — Ты здоров?

— Я не о здоровье, — крот невозмутимо вытер лапы о траву. — Я о том, сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз счёл меня нужным.

— Я не мог прийти раньше.

— Мог.

— Не мог.

— Мог, — крот кивнул в сторону. — Ты каждый вторник ходишь на рыбный рынок. Рыбный рынок — это Второй Ольховый переулок. От Ольховой улицы до Второго Ольхового переулка — сорок шагов. Ты четырнадцать месяцев ходил мимо.

Барс молчал.

— Я не в обиде, — сказал Арчи. — Я просто веду статистику.

Это была правда. Арчибальд вёл статистику по всему на свете: по осадкам, по ценам на репу, по количеству котов, споткнувшихся на Третьей Пробковой (семь за год, рекорд держал Косой Мурзик — три раза), и, разумеется, по своим коллегам. Статистика была его способом любить мир, потому что в живом виде мир его слишком раздражал.

— Ты не будешь спрашивать, зачем я пришёл? — поинтересовался Барс.

— Пропали сливки, — сказал крот.

Пауза.

— В северных складах, — добавил Арчи. — Тридцать шесть литров, первый сорт, семь бочек. Вчера утром стояли, сегодня утром нет. Замки целы. Окна забиты. Ключи под подушкой у кладовщика. Мадам Мурр выставила на улицу кресло и позвала тебя, чтобы ты утёр нос Барону, а Барон третий час стоит и смотрит в стену, потому что ему кажется, что склад над ним смеётся.

Барс смотрел на него.

— Как ты это узнал.

— Я живу под землёй, — сказал Арчи спокойно. — У земли хорошая акустика. Северные склады стоят на моих ходах.

— На твоих?

— Формально северная ветка относится к ведению Подземного управления третьего сектора, — крот поправил очки, — но я инспектирую её восемнадцать лет и знаю каждый камень. Твой амбар я проходил в среду.

— В среду он был пуст?

— Нет. — Арчи поднял лапу и очень аккуратно, будто снимал нагар со свечи, снял с плеча травинку. — В среду в нём было семь бочек.

Барс почувствовал, как по спине у него пошёл холодок — не неприятный, а такой, какой бывает, когда дело наконец поворачивается нужной стороной.

— То есть ты там был в среду.

— Я там проходил.

— И ты видел бочки.

— Я не видел, — сказал Арчи с достоинством. — Я зафиксировал.

— Ты их по запаху?

— Я их по температуре. Сливки держат холод. Меняют температуру грунта над собой. Над амбаром номер шесть грунт холоднее на два градуса, чем над амбаром номер пять. В среду было холодно над обоими. В четверг стало холодно только над пять. Значит, из шестого бочки ушли в ночь со среды на четверг. — Он сделал паузу. — Я уже написал об этом в отчёте.

— В каком отчёте?

— В квартальном. Раздел «изменения температуры грунта над хранилищами» — там как раз есть свободная строчка.

Барс смотрел на него долгим взглядом и в третий раз за день подумал одну и ту же мысль, которую гонял от себя четырнадцать месяцев: этот крот — чудо природы, и общаться с ним невыносимо.