Наталья Капычай – Сливки (страница 5)

И, не дожидаясь ответа, он исчез в земле — быстро, будто его и не было. Только травинки сомкнулись, и остался аккуратный ровный холмик, от которого к северу шла еле заметная полоса взрыхлённой земли.

Барс стоял и смотрел на это долго.

— Он мне нравится, — сказал Слива.

— Да, — Барс поправил плащ. — Мне тоже.

— А почему вы его не зовёте?

— Потому что он — Арчибальд, — сказал Барс, — а я однажды назвал его кротом, и он не забыл.

Он развернулся и пошёл к северу, в город, где горели фонари, пахло ужином и кто-то очень тихо, под землёй, снова начал считать.

Глава 3. Осмотр сверху

Барс шёл к северным складам и всю дорогу уговаривал себя, что условие крота его устраивает.

Сорок минут. Хорошо. Отлично. Он как раз успеет сделать то, что делают все хорошие детективы: осмотреть место сверху, свежим взглядом, пока все остальные ползают по земле и топчут улики. Сверху видно то, чего не видно снизу. Это даже красиво звучало.

Проблема была в том, что Барс люто, всем сердцем ненавидел крыши.

Нет, неправда. Крыши он любил. Крыши были его стихией, его кабинетом, его сценой. Он мог пройти по гребню конька так, что ни одна черепица не шелохнулась; он мог перепрыгнуть переулок шире, чем его самомнение. Всё дело было в том, что на крышах жил Косой Мурзик.

Мурзик был старым котом, у которого один глаз смотрел вверх, а второй — куда хотел. Он занимал крышу рыбного склада уже семь лет и считал её своей законной вотчиной, а всех, кто поднимался выше второго этажа, — личными оскорблениями. В Барсингтоне ходила легенда, что Мурзик однажды согнал с крыши городского судью и после этого судью пришлось менять.

— Господин, — сказал Слива, семеня рядом, — а мы куда?

— Наверх.

Котёнок задрал голову и посмотрел на тёмные крыши над улицей.

— Туда?

— Туда.

— А зачем?

— Затем, — Барс остановился и посмотрел на спутника с выражением великого наставника, — что детектив должен смотреть на мир с той точки, откуда на него никто не смотрит. С земли всё выглядит обычно. С земли всё выглядит так, как преступник и хотел, чтобы оно выглядело.

Слива подумал.

— А с крыши?

— А с крыши видно, как на самом деле.

Это звучало так хорошо, что Барс почти поверил сам. Он примерился, оттолкнулся и в три прыжка взлетел на водосточную трубу, с неё — на карниз, с карниза — на низкий скат булочной. Когда он оглянулся, Слива висел на третьем поясе трубы, держась всеми четырьмя лапами и глазами.

— Я не могу! — сообщил котёнок.

— Ты должен!

— Я не могу!

Барс вздохнул, спустился, взял котёнка за шкирку и перетащил на скат. Слива отряхнулся с достоинством, будто это он всех спас.

Дальше крыши тянулись длинной чередой — булочная, шляпная мастерская, аптека со стеклянным куполом, две жилые кровли с бельём на верёвках. Барс шёл по гребню, опустив нос, читая крышу, как страницу.

Вот здесь днём сохло бельё. Здесь ночью кто-то сидел и курил — есть подпалины на драночной кромке. Здесь птицы, много птиц; это хорошо, птицы видят всё, надо будет потом поговорить с воробьями, они болтливы и дёшевы. Здесь труба, из которой тянет сушёной рыбой, — значит, под нами не квартира, а склад.

А вот и северные амбары, три красных ряда, аккуратные, будто их вычертили по линейке.

Барс лёг на живот у края крыши и посмотрел вниз.

И почти сразу понял, что дело хуже, чем он думал.

Он видел двор складов сверху. Видел побелённые стены, гравийную дорожку, кресло мадам Мурр, стоящее в одиночестве под навесом. Видел двух рабочих, которые убирали мел с пола и переговаривались. Видел Барона, который никуда не ушёл и всё ещё стоял возле амбара с видом пса, которому сказали важное, но не сказали, что оно значит.

И видел решётку.

Восточный угол — именно тот, о котором говорил крот. Чугунная решётка в три прута, почти вросшая в землю, присыпанная гравием, с налипшими листьями.

Барс сдвинулся по краю, меняя угол. И вот тут увидел то, за чем сюда шёл.

От решётки к амбару номер шесть — еле заметная тёмная полоса. Не дорожка, не след лап, не потёк от воды. Просто полоса: гравий чуть темнее, чуть плотнее, будто его долго приминали. Полоса шла от угла решётки прямо к воротам шестого амбара и обрывалась у стены.

А от пятого амбара такой полосы не было.

Значит, у шестого амбара был второй вход. Не тот, куда приходят рабочие. Другой — тот, который вскрыли снизу.

Барс потёр лапы. Начинало вырисовываться. Кто-то спустился через решётку, снял бочарный щит под полом шестого амбара, вылил сливки вниз, поставил щит обратно и ушёл. Аккуратно, деловито, без спешки — так работают не воры, а те, кому очень надо, чтобы всё выглядело так, будто ничего не было.

И этот кто-то прекрасно знал, где у шестого амбара пол.

— Господин, — раздался внизу голос. Слива уже съехал по скату и теперь сидел на карнизе, свесив хвост. — Там собака идёт.

Барс посмотрел вниз. Барон действительно отошёл от стены и стал медленно обходить двор, опустив морду и повторяя что-то себе под нос. Он двигался прямо к восточному углу.

— Стой! — крикнул Барс.

Слишком поздно. Мастиф сделал ещё три шага, замер и уставился на землю.

— Тут что-то есть, — сказал Барон вслух, с той основательностью, с которой объявляют приговоры. — Тут что-то есть. Я вижу.

Барс уже летел вниз.

Он успел. Не потому, что был быстр, а потому, что Барону для осмысления увиденного требовалось примерно восемь секунд, и это были самые ценные восемь секунд в истории охраны северных складов.

— Стой, где стоишь! — Барс затормозил в двух шагах.

— Кот. — Барон повернул голову. — Тут что-то есть.

— Есть. И в этом всё дело.

— В чём?

— В том, что тут ничего нет, — сказал Барс уверенно.

Барон посмотрел на полосу гравия. Потом на Барса. Потом снова на гравий. Было видно, что в его могучей голове идёт борьба, и что борьба эта — не на жизнь, а на смерть.

— Кот, — сказал он наконец. — Ты говоришь странное.

— Я говорю правду. Эта полоса — это то, что ты хочешь найти. — Барс подошёл ближе и очень отчётливо, раздельно произнёс: — И именно поэтому её нельзя топтать. Ты наступишь на неё — и всё, что она говорит, исчезнет. Ты это понимаешь?

Мастиф нахмурился.

— Она говорит?

— Говорит.

— Кто говорит?

— Полоса.

Барон посмотрел на землю так, будто она только что заявила, что умеет петь.

— Полоса говорит, — повторил он медленно, чтобы убедиться, что не ослышался.

— Да.