Наталья Калинина – Ужасы с Урала (страница 3)

Присев на корточки, Коля стал постукивать по осколкам стекла и кости палочкой от ксилофона. Звук был не как от обычного музыкального инструмента, но всё же мелодичный. Мальчик с головой погрузился в изучение звуков, которые может издавать ковёр из человеческих останков. Теперь он понимал, почему отец говорил уважать старика — дед Макар звучал просто удивительно ярко и живо, вопреки своему состоянию. Одни костяшки издавали резкие трескучие звуки, как сталкивающиеся бильярдные шары, другие, очищенные от костного мозга, отдавались гулким эхом. Стекляшки отзывались монетным звоном и треньканьем сталкивающихся бокалов.

Коля лишь раз потерял концентрацию, когда с мансарды донеслись шаги и кто-то из ребят громко закричал «Шухер!» Они бежали как крысы, отталкивая другу друга от дыры, обдирая кожу о неровные края, не удерживаясь на выходе и скатываясь со склона. Кто-то из них, возможно, придёт домой с вывихнутым пальцем или даже сломанной рукой. Никто не вспомнит, что с ними был ещё и маленький мальчик по имени Коля.

Колю такой расклад устраивал. Его уже ничто не интересовало, кроме раскрытия секрета. Кто-то услужливо отодвинул кресло в сторону и уселся в него. Отсутствие преграды дало дорогу новым солнечным лучам, расцветившим ковёр тёплым сиянием. Коля без отдыха постукивал по костяшкам, извлекая одному ему понятную мелодию, не замечая, как в осколках стёкол вместо детских лиц и солнечных лучей теперь пляшет масса радужных глаз и обсидиановых отростков, движущаяся в такт его музыке. Музыка складывалась из каждого стремительного удара, и рука ребёнка порхала над осколками, помогая забыться в извлекаемых переливах и стуках.

Не забывать — значит страдать бесконечно. А Коля не мог больше страдать.

Чувство долга, воспитанное отцом, заставило его вернуться домой. На улице рано стемнело, облака снова набухли предстоящим дождём. Папы опять нет, поэтому мама без стеснения влепляет Коле жестокую пощёчину и отправляет спать без ужина. Проходя мимо угла, заменявшего им кухню, Коля видит горы грязной посуды и холодную плиту. Он понимает, что ужина ему не видать даже если бы он пришёл вовремя. Это ничего, всё равно его уже покормили.

Походя выковыривая из зубов бурые волокна, Коля идёт к своей кровати и вновь ложится не раздевшись, спрятав под подушку правую руку с зажатой в ней палочкой. Впервые в жизни сон приходит к нему легко, без рутинной бомбардировки из увиденного и услышанного за день. Факты больше не имеют смысла, они утратили былую значимость.

В грёзах этой ночи он живёт внутри тела иссиня-чёрного кита, плывущего по небу. Рёбра исполинского животного выступают вовнутрь огромными полыми колоннами. На каждой колонне начертаны неземные нотные символы, и Коля стучит по ним, извлекая невероятную по глубине звучания истинную музыку. Она изливается из ротовой полости гигантского существа на суматошный, потерявший покой мир, даруя правду.

Все живые существа, услышав правду, сокрытую в музыке, в экстазе осыпаются на землю грудами костей. Останки их укладываются в узор, охватывающий весь мир. В планету костей. Ничто не случайно в этом узоре, всё от слоновьих бивней до хитинового панциря подчинено гармонии высших сфер, всё образует идеальный музыкальный инструмент. Инструмент, играя на котором, Коля способен достучаться до небес и призвать их к ответу. Добиться, чтобы его настоящий отец пришёл, наконец, домой. Отец, чьё присутствие мы всегда чувствуем, но никак не можем застать его в своём доме…

С мыслью о папе Коля проснулся во тьме. Ночь уже в самом разгаре, дождь разошёлся в полную силу, часто-часто раскалывая черноту вспышками далёких молний. Ветер нашёл в доме какую-то щель, и теперь, натужно свистя, проталкивал в неё своё непомерное тело. Бичуемые воздушными потоками ветки деревьев царапали крыши и стучались в окна в надежде на убежище от непогоды. В этом тоже была своя музыка, но тревожная, полная предвкушения беды.

Коля встал с постели и прошёл в сени — впустить дедушку Макара. Старик был одет в парадный мундир с одинокой медалью на груди, лицо чистое, тускло отражающее свет одинокого уличного фонаря, волосы и борода приведены в порядок. Коля ещё никогда не видел его таким цельным, держащим горделивую осанку, несмотря на возраст. Именно такими люди должны представать на последний суд, и смерть не оправдание для неподобающего внешнего вида.

Коля пригласил старика войти, не сомневаясь в том, что за этим последует.

Сказать, что она спала сном праведного неведения — значит соврать. А ложь — это кость, проворачиваемая в ране. Как легко было бы обвинить мать во всех грядущих бедах, переложить ответственность на чью-то глупость, скверность характера, невежество и слабость. Но ничто не бывает в этой жизни просто так.

Она знала, что её сын болен, потому что была больна сама. За прошедший день, совершив вынужденную прогулку за пособием, она видела семьдесят-пять человек, насчитала сто-тридцать-пять столбов на набережной, тринадцать голубей смешанного, два голубя сизого и одного белого окраса, три тысячи-пятьсот-два окна, сорок-одну уличную урну — и всё это стараясь не открывать лишний раз глаза, просто чтобы не выйти случайно на дорогу.

Сегодня она ударила своего сына в три тысячи-триста-тридцать-седьмой раз — больше чем по разу на каждый день его жизни. Это не значит, что она била его каждый день, только, что била часто и много. Извинилась она далеко не за всё. Когда бесполезные вычисления заполняют твоё сознание, не изгоняемые ничем, кроме алкоголя, сон становится роскошью, за которую приходится бороться каждый день. И борьба эта, без понимания того, что с тобой происходит, носит спорадический характер, часто оканчиваясь поражением.

А если твой ребёнок тоже рождён с похожим дефектом, и число его отчаянных криков переваливает за шестизначное значение, то поражения начинают множиться неконтролируемо. Каждый удар — это поражение ослабленной нервной системы, отчаянная попытка загнанного животного вырваться из круга боли. К тому времени, когда Коля подрос, стал тих и собран, она уже разучилась себя контролировать, прекрасно понимая, что превратилась в фурию.

Муж говорил, что он её понимает. С его уходом стало очевидно, что нет.

Потому в ту ненастную ночь она не спала сном невежды, не понимающего, какую боль он причиняет окружающим. Просто была мертвецки пьяна.

Разбудило её неприятное постукивание по груди. Она было перевернулась на бок, но руки так сильно затекли от неудобного лежания, что совершенно не слушались.

— Мама, я и не знал, что ты можешь так красиво звучать — сказал кто-то совсем рядом. Голос был явно Колин, но со странным призвуком, словно кто-то говорил с ним в унисон. Неприятное постукивание продолжилось, и ей пришлось открыть глаза.

Сын стоял рядом с постелью и, задрав её ночную рубашку, стучал чем-то тяжелым по грудной клетке, ничуть не смущаясь вида оголённых грудей.

— Звук пока не достаточно чистый — сказал Коля, посмотрев матери прямо в глаза. Разглядеть его в темноте было почти невозможно — только левая половина лица и плечо были освещены далёким уличным фонарём. Её же бледная худая грудь была предательски отчётлива, словно пятно луны на поверхности чёрного озера.

— Сына, что ты делаешь? — пьяно промямлила она, ворочаясь в попытке подняться. От движения к рукам стала поступать кровь, кончики пальцев закололо, предвещая страшную судорожную боль.

— Я играю на ксилофоне, разве ты не слышишь? Я нашёл, куда ты его спрятала.

— Коля перестань. Прекрати баловаться — в её голосе прорезались привычные визгливые нотки. Даже в пьяном состоянии она могла сказать, что число ударов уже перевалило за двести, и это знание выводило её из себя.

И Коля перестал. Он полностью повернулся к ней, и его лицо скрылось в тени. Осталось видно лишь плечо с лежащей на нём ладонью. Нет, не «ладонью». Обглоданной кистью, некоторые фаланги которой были раздроблены и перекушены. Кости смертельной хваткой сжимали плечо ребенка, уцелевшие кончики пальцев глубоко врезались в плоть, острые обломки вспороли одежду. По кисти пробегали судороги, словно ложные сигналы по синапсам, пальцы копошились угловатыми, сегментированными червями. Судороги передавались в лучевую кость, которая терялась где-то в темноте комнаты, погружённой в непроглядный мрак. Затем мрак переступил с ноги на ногу, частично обнажая бурлящую массу разноцветных глаз, обсидиановых конечностей и зубастых улыбок, а затем полностью заслонил окно.

Мать сделала один глубокий, шумный вдох, какой делает пещера, прежде чем исторгнуть из себя сонм визжащих летучих мышей. Коля посмотрел на свою правую кисть, которая совсем перестала болеть. Ему больше не нужен свет, чтобы видеть правду. В ладони зажата не ксилофонная палочка, а острый осколок рёберной кости, и мальчик чувствует, что разжать пальцы сейчас — выше его сил. Поэтому он втыкает острый конец в шею приготовившейся закричать матери. Он бьёт туда, куда показал дед Макар, не попадает и бьёт снова и снова, стараясь закончить поскорее. Он не наслаждается процессом, не наносит лишних увечий, потому что это было бы слишком жестоко. А Коля не любит жестокости.

Мама хрипит, из её горла частыми толчками бьёт алая кровь. Полумрак комнаты покрывается чернильными пятнами, которые наутро буду выглядеть как черно-бурые сгустки. Коля терпеливо ждёт, когда кончится агония. Как и любому ребёнку, ему жаль, что до такого дошло. Однако память штука упрямая, она редко забывает обиды. В его случае всё гораздо, гораздо хуже.