Наталья Калинина – Ужасы с Урала (страница 2)
Заталкивая в себя скудный завтрак, Коля не переодевшись выходит на улицу. Он уже третьи сутки спит в верхней одежде и не умывается по утрам, но этого некому заметить. Идя на звуки детских голосов, Коля петляет между насупившимися домами частного сектора. Жара не оставила и следа от прошедшего минувшим вечером дождя, и грубые жестяные крыши раскалены до предела.
На пыльном и разбитом перекрёстке столпилась группа мальчишек, в основном старше Коли в два раза, плюс вокруг роилась подобная ему малышня. Все старшие смотрели на Стаса, который всегда настаивал, чтобы его звали Стасян. Он стоял, гордо выпятив грудь в новенькой куртке фирмы Адидас, застёгнутой до самого ворота. Разглагольствуя об уникальных свойствах материала, защищающего от любой жары, Стасян заметно потел и тяжело дышал, глаза спрятаны за стеклами модных чёрных очков.
— Дерьмо у тебя, а не куртка! — сказал Гришка, презрительно подтягивая холщовые штаны, подвязанные бечевкой. Он учился со Стасяном в одном классе, но настоящими друзьями они никогда не были. Возможно потому, что Гришка был старше на несколько лет, по понятным причинам. А может потому, что через неделю натужной болтовни об уникальных материалах и родственниках в штатах он проломит Стасяну голову, но так и не сможет «впарить» уникальную куртку до самого задержания. В такие времена очень сложно отличить причину от следствия.
Коля незаметно пристроился к группе старших, с привычной лёгкостью впитывая каждый жест и каждое слово, как кинокамера. Тут в толпу ворвался некто с криком: «Ребята, я нашёл Матершинника!» Матерились в компании все без разбора, но вот Матершинником с большой буквы был только один человек на районе: Дед Макар, Макар Дурак, для многих просто Контуженный.
Коля даже не успел разглядеть, кем был новоприбывший, как вся компания тут же пришла в нервическое движение, а потом ринулась через проулки и заросли сорняков. С ними по раскалённой земле бежал и Коля, заражённый общим возбуждением. От чувства единения с толпой ему казалось, что это он ведёт всех за собой.
Прибыла ватага к деревянному дому на отшибе. Древнее строение подозрительно щурилось на детей заколоченными окнами из зарослей крапивы и конопли. Его северо-восточный угол опасно свисал с края высохшего русла местной речки, крыша с мансардой покосилась в сторону от обрыва, от чего весь дом казался ощерившимся, загнанным в угол животным. Рослый и склонный распускать руки Гришка первым подошёл и пнул дверь, которая не поддалась.
— Заперто — сказал он, оборачиваясь к приготовившимся улепётывать пацанам.
— Она заколочена изнутри — ответил незнакомый светловолосый парень, которого Коля никогда раньше не видел. Но остальные его, похоже, знали. Он был прав — из косяков и даже из самой двери торчали кончики ржавых гвоздей, вбитых под странными углами.
Светловолосый подошел к одному из заколоченных окон и указал на щель:
— Вон он, его видно отсюда.
Все ринулись к окну, сталкиваясь головами протиснулись к узкой щели.
«Не видно нихрена… Нет, вон там, я что-то вижу… Где? Ничо там… Рядом с креслом, вон он лежит… Да где? Кажется… Да не, вон он… Точно, это же борода! Охренеть…»
Колю к окну не подпустили, но контекст ему не понравился. Сам он Дедушку Макара никак не обзывал, потому что папа как-то сказал, что его нужно уважать. За что, пояснить не успел. Макар обычно был тих, при этом чаще всего пьян и немного не в себе, и только под давлением от детских проказ и насмешек становился криклив, дёрган и склонен произносить длинные тирады матерщины, одновременно связной и бессмысленной, как у заправского городского сумасшедшего.
К превеликому своему сожалению, Коля запомнил Дедушку Макара в обеих его ипостасях до мельчайших подробностей, а сейчас ему предстояло встретить и третью, потому что Светловолосый нашёл дыру в полу, где фундамент свисал над пропастью. Края дыры были неровные, взмыленные, словно её прогрызли крысы, из темноты тянуло влажным холодом.
— Я туда не полезу — сказал Гришка, голос его надломился на последнем слове. Он с вызовом посмотрел на Стасяна.
— Слишком узкая, наверняка с гвоздями. Батя убьёт за куртку — сказал Стасян, отступая назад. Снять куртку никто не предложил. Былой задор начал спадать, кто-то потянулся в сторону дома.
— Пусть мелюзга лезет — вдруг сказал Стасян. Многие, впервые заметив Колю, жадно вперили в него взгляды. Всем хотелось увидеть что-то новое, что-то необычное, но никто не желал рисковать.
Несколько рук подтолкнули Колю в спину, кто-то сказал ободряющие слова, звучавшие фальшиво. Но уговаривать было не нужно, ведь Коля тоже хотел знать, что стало с дедушкой Макаром, просто другие всё время стояли у него на пути, а теперь они расступились.
— Палку то брось, легче будет лезть — сказал Стасян, когда Коля сгорбился под чёрным провалом. Коля посмотрел на свою распухшую правую ладонь, в которой всё ещё была зажата ксилофонная палочка.
— Я не могу — ответил он и исчез в дыре.
Внутри было не так темно, как могло показаться снаружи, хотя большую часть помещения скрывал полумрак. Свет пробивался сквозь щели, от крена образовавшиеся в стенах, и сквозь прорехи между досок, которыми заколотили окна. В потолке имелась ещё одна неаккуратная дыра, ведущая на мансарду, и сквозь неё виднелась другая — уже в крыше.
С места, где он пролез внутрь, Коля видел сложившуюся внутрь печь у северной стены, чей вес скорее всего однажды стащит этот дом в обрыв. В центре комнаты валялись обломки фанерной перегородки. Окна были только у южной стены, по одному с каждой стороны входной двери. В окнах, заслоняя свет, мелькали шушукающиеся силуэты ребят. Под окнами и вдоль всех стен валялась разная рухлядь, вроде треснувших ящиков из-под фруктов, заполненных старой обувью и консервными банками. Многие вещи было невозможно разглядеть в полумраке.
Отчетливее всего выделялось кресло, стоявшее спинкой к восточной стене, а значит и к Коле. Кресло купалось в лучах света, изливавшегося из дыры в потолке, за его корпусом виделась крутая лестница на мансарду. Из-за кресла выглядывала одна нога, в стоптанном башмаке и серых брюках.
— Ну и вонь здесь — это Гришка, наконец, осмелился влезть в дыру вслед за Колей. За ним последовали и все остальные, кроме Стасяна и его бесценной куртки. Ещё не было Светловолосого, но его отсутствие заметил только Коля, и он ничего не сказал.
— Походу вон он лежит — сказал кто-то, не решаясь подступить ближе к креслу, как собственно и все остальные.
В итоге первым подошёл Гришка, храбрый от общего замешательства. Он, насупившись, уставился на что-то на полу, и остальные тоже подошли посмотреть. Кто-то громко вдохнул, кто-то смачно выматерился.
— У него башка проломлена, башка проломлена — несколько раз повторил Гришка, ища глазами кого-то среди ребят и не находя.
Внезапно все загалдели, не слушая друг-друга:
«Я думал тут черви будут, мухи… Собака его обглодала, полюбас… Папа говорил, что он добухается… Смотрите, медаль валяется, у деда такую же видел… Дай сюда! Дай… Не, моя будет, я первый…»
Голоса врезались в память Коли, пока он медленно подходил к тому, на что глазели другие ребята. Запоминались они точно так же, как и каждая секунда, проведённая в пустом ожидании, каждое мгновение на горшке, каждый приём пищи, каждый вдох и выдох. Его мозг всё помечал грифом «ВАЖНОЕ» и складировал, складировал, складировал… словно больной синдромом Диогена. Но всё же этот день станет особенным для Коли. Это день, когда он найдёт свой ксилофон.
В каком-то смысле, картина на полу могла считаться прекрасной. Говорящая картина, так их иногда называют. Если бы Коля мог, он бы достал её из памяти и повесил на стене, чтобы другие могли восхищаться и ужасаться, делая свои личные выводы, которые никого в реальности не интересуют.
На самом деле, никакого тела уже не было. Был только расчленённый скелет, частично растащенный и распределённый по полу. Среди осколков разноцветного битого стекла, что отражало солнечные лучи и испуганные лица детей, были разбросаны фрагменты костей — некоторые ещё с ошметками тканей, другие исцарапанные, словно на них нанесли очень запутанную резьбу. Вместе фрагменты образовывали ковёр из останков человека и вместилища его убийцы — алкоголя. Из моря осколков островами выступали более крупные части: перевёрнутый вверх дном череп с пробитым куполом, нижняя челюсть с длинными клочьями седых волос, обглоданная до желтизны бедренная кость, рваная штанина с почти целой левой ногой, всё ещё обутой.
Рядом с черепом притаился труп дворняги. Она лежала на всех четырех лапах, словно отчитываемая за провинность: уши прижаты, глаза навыкате, зубы ощерены в оскале. Бока собаки ввалились, обтянув рёбра, пол вокруг потемнел от сочащихся жидкостей. Этот труп явно был свежее и основная вонь шла от него. Коля легко мог представить, что эта собака принадлежала деду, и на самом деле она не ела его, а хоронила, предавала забвению единственно известным ей способом. А может, в расположении осколков был сокрыт какой-то секрет, и собака его стерегла? Секрет забвения, способный научить забывать боль и обиды. Вот было бы здорово раскрыть его. Нужно только подобрать правильный ключ, может быть даже мелодию.