Наталья Калинина – Ужасы с Урала (страница 1)

Шрифт

Ужасы с Урала

Авторы: Габбазов Глеб, Бураков Игорь, Кулиш Лидия, Аликин Евгений, Воищева Анастасия, Калинина Наталья, Лоскутов Андрей, Либерли, Маурин Владислава, Денисенко Александр, Дубровина Екатерина, Янин Сергей, Радионова Виктория, Кочнева Татьяна, Хасанов Олег

Составитель Глеб Габбазов

ISBN 978-5-0071-2877-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мы на Урале тоже не пальцем деланные. Предисловие

Как известно, у русского рока и русского хоррора есть немало общего: то и другое жёстко щемили при СССР, то и другое в приличном обществе всерьёз не воспринимают. В приличном обществе вообще не принято воспринимать всерьёз что-либо, сделанное на просторах Родины, так что мой вам совет — если рассудок дорог вам, держитесь подальше от так называемого приличного общества, где снобы властвуют безраздельно.

Есть между русским роком и русским хоррором и большая разница: если первый расцвел в Перестройку и 1990-е, то русский хоррор ждал своего часа гораздо дольше. Сейчас его дела, тьфу-тьфу-тьфу, идут вполне себе неплохо. Десятые и двадцатые породили своих мастеров, а у них появились свои последователи. Из редких экспериментов русская литература ужасов развилась в мейнстрим. Мы, любители страшного, поняли, что не одиноки, и то, что мы делаем, находит отклик у публики. Всё больше авторов стремятся попробовать себя в хорроре, благо наш жанр ещё оставляет пространство для творчества, чего, увы, не скажешь о многих других, подчинённых Его Величеству Тренду.

В русский хоррор пришли из фантастики такие авторы, как Александр Матюхин, Майк Гелприн и екатеринбургская писательница Оксана Ветловская. Что до другого екатеринбуржца, который пишет сейчас эти строки, то он и не собирался никогда писать ничего иного с тех пор, как увидел свой первый ужастик (но этой историей я всех уже наверняка достал, так что поднимать её снова, пожалуй, не буду; а если вы лично её не знаете, то всегда можете прочесть в моём авторском сборнике «Догоняй!»)

К слову, если русский рок принято делить на школы, то русский хоррор как-то за этим замечен не был. И хотя в творчестве упомянутого выше Александра Матюхина отчётливо прослеживается неповторимый дух города на Неве, а у Олега Кожина, родившегося в Норильске и проживающего в Карелии — северная суровость, никто как-то не стремится привязать авторский стиль к месту обитания. Хотя оно, пожалуй, накладывает на литератора отпечаток не меньший, чем на музыканта. Особенно когда условия жизни там далеко не сахар — солнце светит редко, а морозы такие, что в аду замерзают черти.

Наверное, поэтому мы, уральцы, суровы. Очень суровы. Особенно челябинцы. Челябинский писатель Олег Хасанов, например, настолько суров, что написал роман «Зомбиград» на английском языке, составил несколько международных антологий и превратил безобиднейший жанр хайку в хоррор. Но и мы в Екатеринбурге не лыком шиты. Это у нас в городе расстреляли последнего Императора, а прямо напротив места его кончины стоит усадьба Харитоновых-Расторгуевых, по слухам, кишащая привидениями. Это в наших горах самым зловещим образом сгинула группа Дятлова. Это у нас областной фильмофонд стоит вплотную к кладбищу, это в наших землях обитают Великий Полоз и ведьма Синюшка. Это уже не говоря о всевозможных страшилах вроде менквов-людоедов и прочих шурале, населяющих леса и горы. Поневоле поседеешь от страха — недаром же наши края называют «Седым Уралом».

Одна, кхм-кхм, известная личность даже назвала Екатеринбург Городом Бесов. Не согласные с этим екатеринбуржцы предпочли название Город Храбрых, что, согласитесь, звучит скучнее. В итоге нашелся компромисс — Город Храбрых Бесов.

Согласитесь, без частицы чёрта в нас и изрядной доли храбрости нынче не прожить. И уж тем более нужна храбрость, чтобы прочесть вот эту вот книгу. Здесь вас ждут 16 историй и ряд стихотворений, написанных храбрыми уральскими бесами, и они сделают всё, чтобы уральская жуть пробрала вас до костей не хуже легендарных уральских морозов.

Анатолий Уманский, писатель и переводчик, постоянный автор «Самой страшной книги»

Игорь Бураков

Ксилофон

В треснутое стекло окна бьётся дождь. За стеной шумно готовятся к переезду соседи. Мать сидит на кухне, курит и, уставившись в стену, что-то пьёт прямо из бутылки. Старый телевизор издаёт тонкий, почти неслышимый уху писк. Деревянный дом на две семьи оседает в землю по сантиметру в год.

Таким Коля запомнил этот вечер. Не образами, не мыслями, а простой констатацией фактов, в которой каждый факт — одно слово. Чем короче предложение, чем суше описания, тем меньше шансов на искажение правды. А правда и так приносит слишком много боли. Извращать её всё равно, что проворачивать сломанную рёберную кость в ране — неоправданно жестоко. Коля не любит жестокости.

Тем вечером Коле почти семь лет и он смотрит мультики. Показывают классику Диснея. Сперва чёрно-белая мышь ведёт маленький речной теплоход, потом она же в костюме волшебника оживляет мётлы, которые в танце занимаются уборкой. Затем не экране появляется чёрная рогатая фигура с крыльями во всё небо. Тень от фигуры заслоняет спящий город и из погостов к фигуре несутся призраки и скелеты. Они собираются на вершине горы, где танцуют меж языков пламени, постоянно меняя форму, представая то голыми женскими фигурами, то тварями с рогами и когтями, а с небес на них пикируют фурии с искажёнными в гневе женскими лицами.

Мультфильм, как и многое транслируемое на экране в девяностые годы, не предназначался для детей, но Коля этого не знает. Это же мультик, а значит для детей. Поэтому Коля смотрит, а мама — нет. За это она могла бы получить затрещину от папы. Но папы нет дома. Последнее время мама ведёт себя так, словно его вообще нет.

Из шипящих динамиков приглушённо просачивается классическая музыка, демоны пляшут, а Коля смотрит, рассеянно потирая опухшую правую руку. В больной руке зажата палочка от ксилофона, мальчик чувствует, что разжать её — выше его сил. Мама говорит, что рука не сломана. Мама говорит: «Слава богу, она не сломана! Слава богу». Она прижимает его к пахнущей дымом груди и просит прощения. Просит прощения, но ксилофон не возвращает: «Хватит, ты уже большой играть в это. Видишь, что проклятый звук делает с твоей мамой?»

На экране новый мультик, снова чёрно-белый, снова по экрану скачут скелеты, но теперь уже не так отчаянно, скорее задорно. Смерть их совсем не беспокоит. Не беспокоит она и Колю, но пока об этом даже он не знает. Один скелет использует тело другого как большой музыкальный инструмент, он выбивает на позвонках и рёбрах мелодию, которая звучит совсем как Колин ксилофон. Это возвращает непрошеные слёзы.

Кто-то скажет, что беснующаяся нечисть — не лучший выбор для вечернего показа, но это не самое странное, что Коле доводилось видеть по телевизору. Многое он так и не смог понять, как и забыть. Однажды мужчина в телевизоре сказал, что теперь мы наконец-то свободны, теперь всё можно. Но, если всё можно, то почему же нельзя играть на ксилофоне?

Цветастую музыкальную игрушку подарил отец. Он обязательно бы заставил маму вернуть её, стукнул бы для профилактики. Но теперь у отца очень странный график, и его стало невозможно повстречать. Даже возвращаясь домой по несколько раз за день Коля обнаруживает, что отец уже ушёл, лишь вещи не на своих местах. Мама говорит, что отец их бросил, но она определённо врёт. Коля твёрдо знает, что если вещь бросить, то она разобьётся. А они всё ещё целы. Разве нет?

Ночью Коля крепко прижимает к груди палочку и замирает, омываемый потоками фактов. Мужчина в телевизоре говорил: «Главное, что мы живы, и это факт». Раз такая очевидная вещь называется фактом, значит любая мелочь тоже факт. Каждое услышанное слово, каждое движение, любой шорох и порыв ветра — всё это факты. Их нужно обдумать, сгруппировать и аккуратно разложить. На это может уйти вся ночь. Коля фактов не забывает, но никто этого не понимает. Мама думает, что он болен, и, в каком-то смысле, она права.

Не забывать — значит переживать каждое мгновение жизни заново.

Эта ночь бессонной не была, не смотря на вал из новых впечатлений, но короткий сон оказался наполнен симфонической музыкой. Даже лучше, ведь теперь её разбавляла звонкая трель, которую гигантский скелет играл на своих рёбрах, выкрашенных во все цвета радуги.

Проснулся Коля засветло в озере лучей летнего солнца. На одно счастливое мгновение он ничего не помнил. Затем в голове что-то хрустнуло, с натугой вставая в пазы, и память грязной лавиной обрушилась откуда-то с чердаков подсознания вместе с болью от миллион раз повторённых шлепков, перерастающих в миллион ударов и пинков. Превозмогать этот поток Коля научился рано, иначе бы просто не смог продолжать жить.

Он встал с постели. Рука всё так же болела. Понять, где заканчивается боль настоящая и начинается память о ней, не было никакой возможности. Дома пусто и тихо. Все признаки указывают, что ночью опять приходил папа. Если бы Коля не спал так долго, он обязательно бы его встретил. Может в следующий раз.

1 2 3 4 Вперед