Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 9)
С усилием он проторил себе путь на площадку вагона. Понемногу успокоился. Ехать было далеко, за Бутырскую заставу, к Петровскому парку. На соседнем с парком Ходынском поле Советская республика готовилась демонстрировать свою военно-техническую мощь. Парад был назначен на четыре часа. Иван как раз успевал к началу.
Глава третья. Отец Иоанн и гость из Кремля
– Христосоваться-то будем, Дарья Михална?
Жилец в распоясанной гимнастерке, с мокрым полотенцем на плече радостно ухмылялся.
– Отчего же нет, Иван Егорович. Христос для всех воскрес.
Она протянула руку. На раскрытой ладони лежало красное яйцо. Постоялец взял его, затем по-свойски облапил хозяйкину дочь и трижды всласть облобызал. Она уперлась в грудь ему кулаками.
– Экий вы горячий, Иван Егорович!
Бледные щеки Дарьи зарумянились. Она захлопотала, выставляя на стол пасхальную снедь.
– Так воистину же воскрес, Дарья Михална, – смеясь, развел он руками.
– Вы сегодня веселый. – Приготовив трапезу, женщина села на краешек стула. – Это Пасха веселит душу. Посмотрите, какая погода – солнце, небо, клены распускаются. Вы молоды, у вас вся жизнь впереди…
– Вы, Дарья Михална, говорите это так, будто сидите на поминках. Что ж вы сами празднику не радуетесь?
Востросаблин облупил яичко и отмахнул ножом половину очень скромного куличика.
– Я радуюсь. Только ничему мирскому не могу уже радоваться. Матушка к Лизе пошла, это моя старшая сестра. С ними разговляется. А я накормлю вас и пойду в Зачатьевский монастырь. Там сестры меня знают, мне с ними хорошо. Душа делается эдак покойна и светла.
Кулич едва не застрял у Ивана в горле. С усилием проглотив, он запил яблочным компотом.
– Вы что же, в монашки собираетесь?
– Да в миру-то мне нечего делать. А Бог даст, и постригусь… Петенька мой… – На глаза молодой вдовы навернулись слезы. Дарья тряхнула головой, сгоняя их. – Вы на каком фронте воевали, Иван Егорович?
– В степях Молдавии убогой… – пробормотал он, уносясь мыслями совсем в другую сторону.
– А мой Петенька в Галиции погиб. Осенью четырнадцатого…
Она рассказывала, а Востросаблин сквозь ее голос слышал пьяный хохот, жалобные вскрики, стоны и горький плач.
Колокольный набат взлетел над городом, как стая вспугнутых голубей, но носился в небе недолго. Монашка-звонарница сама взлетела с колокольни, только не ввысь, а наземь, сброшенная ударом кулака, и тело ее изгвоздили штыками. Стенала и горестно выла старая черница, у которой от сильного страха отнялись ноги. Монахинь сгоняли в церковь, тащили за волосы, подкалывали штыками, а эту, подкошенно севшую на утоптанный снег, так и бросили в монастырском дворе. С десяток молодых послушниц и монашенок отобрали для забавы. Построили в круг и плетками заставили бежать, как лошадей в манеже. Монастырки задыхались от бега, мороза, стыда и слез. Остановившуюся стегали плетью, упавшую оттаскивали – становилась добычей. Поодаль, на куче снега, беззвучно лежала игуменья. Ее взяли с одра болезни, распороли ножом облачение, со смехом щупали увядшую плоть. Красногвардейцам не понравился ее взгляд, и глаза игуменье вырезали. Напоследок выбросили ее в окно на двор, и она молча, без единого стона умирала. Из запертой церкви разливалось скорбное, погребальное пение монашек: «Свя-атый Бо-оже, Свя-атый Кре-епкий… поми-илуй нас…»
– Что с вами, Иван Егорович? – Голос Дарьи прозвучал испуганно. – Вы… Вы вспомнили войну?
– Нет. – Он закрыл глаза и с четверть минуты не отвечал, сжав зубы. Наваждение отпустило. – Не войну… Заклинаю вас всем, что для вас дорого и свято, Дарья Михайловна… Вы так добры ко мне. Я отплачу вам тем же. Я дам вам добрый совет. Нет, не совет… Это скорее просьба. Ради памяти вашего мужа. Хотя я, конечно, не знал его. Но я тоже фронтовик, как и он. Считайте меня его фронтовым товарищем. Вы должны мне поверить и довериться…
– Вы все больше пугаете меня, Иван Егорович.
– Умоляю вас, если вам дорога ваша жизнь, не уходите в монастырь. Забудьте о своем желании стать монашкой!
– Но почему?
– Это… опасно. Пока власть в руках у этих… Они объявили войну религии. Они беспощадны…
Большего он не мог ей сказать. Дарья колебалась, подыскивая ответные слова. Наконец, решившись, сухо произнесла:
– Благодарю вас, Иван Егорович. Но вы не должны вмешиваться в мою жизнь… Лучше расскажите, что вы видели в Кремле?
В эту ночь советские вожди открыли Кремль для всех, кто желал прийти на пасхальную службу в соборы. Востросаблин пошел. Хотел увидеть, что сделали большевики с этой русской сердцевиной. Но ничего особенного узреть и выведать не удалось. Всегда освещенный, на Пасху Кремль погрузился во тьму. Уступив церковникам в малом, народные комиссары не отказали себе в удовольствии насолить. Электричества не было ни в соборах, ни на площадях. В расстрелянный Успенский собор на патриаршую службу Иван только заглянул и немного прошелся с крестным ходом вокруг храма. Богомольцев было немного. Не всякий решится сунуть голову прямо в пасть рыкающему льву. Редкие огоньки свечек и лампад не могли одолеть темноту и лишь бросали отсветы на сосредоточенные, как будто страшащиеся торжествовать лица. Несколько огоньков мерцало в верхних просветах Ивана Великого. Колокола звучали глухо, осторожно, почти зловеще.
Востросаблин, оторвавшись от крестного хода, ткнулся в одну сторону, в другую. К Большому дворцу, к Теремным храмам, к Арсеналу. Там и сям путь преграждал латыш с винтовкой. Иван рассмотрел только вдрызг разбитое снарядом крыльцо-лоджетту Благовещенского собора, продырявленные стены Патриаршей ризницы, пробоины собора Двенадцати апостолов. На выходе у Троицких ворот, как и при входе, его старательно обыскали. Оружие он, конечно, оставил на квартире.
– Патриарха видел, – равнодушно ответил он. – Старичок симпатичный, простой, с совершенно крестьянским лицом. А больше ничего. Было темно и мрачно.
– Говорят, когда патриарх служит, все бывает так величественно. И сам он вовсе не прост…
– Не знаю. Не заметил… – Иван подумал и спросил: – Будет ли сегодня проповедь отца Восторгова?
– Отец Иоанн не пропускает ни одного воскресного дня.
После холода Страстной недели пригревшее солнце и голубое небо казались совсем летними. Застоявшаяся зелень деревьев буйно полезла наружу, замерзшие было клейкие листочки стремительно пошли в рост. Вдыхать полной грудью весну, воздух надежд и молодых грез было наслаждением. В распахнутой шинели Иван пешком отправился на Красную площадь. Он был сыт, свеж, здоров, полон сил, и в голове, как закваска, бродили мысли, что вскоре непременно что-то случится. Вспухало предчувствие будущего большого дела, трудной, отчасти, вероятно, и грязной, но необходимой для отечества работы. Не может быть, чтоб советская власть утвердилась в России насовсем. Народ нельзя обмануть надолго, он, народ, уже давно все понял…
Иван наведался к Никольской башне. Кремль еще оставался в красном первомайском убранстве, но кумачи поблекли, начали рыжеть после дождя со снегом, сыпавшего сутки назад. Надвратную икону завесить заново власть не рискнула. Верующие и досужие зеваки все еще толпились под башней, но уже не так густо, как вначале. Глазели на образ и чего-то словно бы ждали, еще каких-то чудес и знамений. Слышались слова читаемого акафиста.
Подойти ближе Востросаблин не решился, опасаясь быть узнанным. Когда толпа разрослась, из Спасских ворот поскакал конный патруль. Верховые обнажили для острастки шашки и врезались в человеческую массу. Через пять минут у башни сделалось пусто. Но едва Иван пересек площадь, на том конце ее снова стали собираться, притягиваться один к другому, как молекулы нового вещества, упрямые верующие и просто прохожие.
У Лобного места свое собрание. Людей явственно больше, чем в прошлое воскресенье.
– …Трудно согласить то, чему они учат, с тем, что они делают. Учат они и говорят как будто о благе народном, а на деле приносят и уже принесли народу великое зло, и не на год или два, а на целые десятки лет вперед. Вся Россия стонет от грабежей. Всех грабят ради свободы! Так исполнилось евангельское слово об этих учителях: они волки хищные, приходящие в овечьей шкуре. По плодам их узнаете их.
Иван невольно оглянулся. Но кожаных курток или красноармейского наряда, пришедшего арестовывать чересчур бесстрашного, до безумия смелого священника, не увидел.
– Из Вязьмы сегодня получены печальные известия, – продолжал пастырь. – Во время Светлой заутрени на прихожан соборного храма напали пьяные солдаты. С разбойным гиканьем они накинулись на женщин и детей, отнимали узелки с куличами и с богохульной руганью топтали их. Наши христианки не робкого десятка и отбивались, как могли. Солдаты били их прикладами винтовок, стреляли. На помощь своим женам прибежали мужья-фронтовики. Завязалась безобразная драка. С обеих сторон есть погибшие и раненые. Таковы плоды того учения, которое навязывают народу наши властители! Вся Россия стала теперь дном, смрадным и отвратительным, куда нас всех затянуло и где мы захлебываемся всякой нечистотой!..
– Антихристы! – взвился над толпой истеричный женский голос. – Сатанинское воинство!
«Это цветочки. Это только цветочки, товарищ поп, – стучало в голове Ивана. – Да и ягодки тоже поспели».