Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 11)

– А эта история с разорванной завесой на иконе Николая Угодника – чудо?

– Чудо явное и несомненное! – воскликнул отец Иоанн. – Возьмите любую советскую газету за последние дни. В каждой отыщется пространная статья с рассуждениями о том, чего якобы не было. А если не было – зачем писать об этом?.. Господь дарует нам чудеса, значит, не вконец мы ослепли и онечестились. Помните, в Деяниях апостольских написано, что Бог не посылал апостолов исцелять больных и изгонять бесов там, где люди отвергали Его? Но нам Господь протягивает руку как немощным, чтобы поддержать и укрепить. На праздник Николы летнего, двадцать второго числа по советскому календарю, увидите на Красной площади всю православную Москву, всю древнюю славу Святой Руси, – убежденно подытожил священник.

На улице под самыми окнами дома крякнул сигнал автомобиля. Взвизгнули тормоза, заржала лошадь. Раздалась ругань в несколько голосов. Федька резво выпрыгнул из-за стола и прилип к стеклу.

– Хамовоз чуть не врезался в извозчика!

– Что еще за хамовоз?! Ты от кого таких слов набрался, Федор? – отчитал мальчишку отец Иоанн.

– Да все их так называют, – стал оправдываться школяр. – Ну моторы, на которых эти ездят… коммунисты. Они же наглые, на дорогах всех распихивают!

– Не перечь батюшке, Федька. Вот я тебе, паршивцу! – пригрозила кухарка.

– А это к вам, отец Иоанн! – заорал мальчишка. – К воротам идет. Важнющий такой, будто квартальный полицейский.

– К нам гости? – ничуть не взволновался священник.

По дому прокатились трели звонка, долгие, настойчивые.

– Батюшки-светы, чего им тут надо, аспидам? – всплеснула руками Прасковья Власьевна и принялась суетливо убирать со стола лишнюю посуду.

Отец Иоанн отправился встречать незваного гостя. Востросаблин тоже вышел из гостиной и прислушался к голосам внизу.

– …Вы меня не узнали, это неудивительно. Сколько лет прошло. Но я не забыл вашу помощь, батюшка. Когда-то вы упросили покойного протоиерея Иоанна Сергиева из Кронштадта приехать помолиться у одра моей больной жены. Ольга Петровна после этого пошла на поправку. Вы вспомнили?

– Простите, что-то не очень… Как вас величать?..

Посетитель представился. Иван не расслышал, как звучит его должность.

– Христос воскресе, Роман Александрович! Вы не возражаете? – В последних словах священника сквозила ирония.

– Против воскресения Христа я не могу возражать. По совести я должен бы ответить вам «Воистину воскрес», но по положению своему в советском правительстве не имею на это права, уж простите, батюшка.

Хозяин и гость поднялись наверх, прошли к гостиной. Федьки простыл и след, кухарка незаметно прошмыгнула мимо них. Советский чиновник оказался крупным, осанистым мужчиной с рыхлым, как будто стертым и незапоминающимся лицом. На Ивана он посмотрел строго и настороженно, но затем, очевидно, решил, что обращать внимание на пустое место излишне.

– Я приехал к вам, отец Иоанн, чтобы сказать прямо, безо всяких: в ЧК на вас заведено дело и вскоре возможен арест. Считайте это товарищеским предупреждением.

– Благодарю за откровенность. – Священник слегка поклонился. – Ареста я не страшусь. Но позвольте узнать, в чем меня обвиняют?

Оба собеседника стояли в трех шагах друг перед другом. Отец Иоанн сделал было жест, приглашающий садиться на диван, но гость словно не увидел этого.

– Вы слывете антисемитом. Вы служите молебны у гроба этого младенца… как его… – Советский чин пощелкал пальцами. – Якобы ритуально убитого евреями.

– У мощей младенца Гавриила Белостокского, привезенных к нам в собор из прифронтовой полосы.

– Вот именно. Вы проповедуете ненависть к еврейской нации, тогда как революция уничтожила российскую тюрьму народов.

– Это неправда. И даже две неправды. Что еще?

– Вы натравливаете массы против рабоче-крестьянской власти. Ваши проповеди, ваши статьи в церковной газете очерняют все усилия и стремления советского правительства к построению первого в мире общества справедливости! Вы один из самых активных церковников Москвы, да, пожалуй, и всей России.

– И это все?

– Для ЧК этого достаточно, чтобы счесть вас злейшим врагом Советской республики.

– Однако я и не сомневался, что это замечательное учреждение питает склонность к наполнению своих тюрем ни в чем не повинными людьми, – подвел черту священник.

– Вы нас не любите… – печально развел руками представитель советской власти. Не то констатировал, не то добавил еще один пункт обвинения. – За что же вы нас не любите? Ведь и сами признаёте правоту социализма. Да-да, я просматривал вашу книгу, вы же издали против нас, социалистов, целый том.

– Весьма частичную правоту, прошу заметить! Вы все же невнимательно просматривали мою книгу. Все, что есть справедливого в социализме, содержится не в его учении и не в его безбожии, а в указаниях на социальные неправды жизни. Верно, что на свете много несовершенства. Верно, что рабочий часто голодает, а капиталист роскошествует, предается безумному разврату и прожиганию жизни. Все это жестокая правда: горький и справедливый упрек современному ложно-христианскому обществу, среди которого столь сильно возобладали интересы животности и себялюбия…

Ивану показалось, что священник оседлал «любимого конька». Лицо его несколько порозовело, он увлеченно жестикулировал.

– Но неужели потребности человека ограничиваются материальными благами? Неужели, разделив пищу и питье поровну, вы доставите человеку рай на земле? Между равными и сытыми разве всегда все мирно? Простите, но такое рассуждение, какое допускают социалисты, можно применить только к скотному двору, а не к человеческому обществу. Впрочем, и скоты, хотя и сытые, дерутся между собой…

– А разве не Христос, батюшка, призывал накормить голодного, одеть раздетого, раздать все свое имение неимущим? – саркастично поинтересовался большевик.

– Раздать. Но не отнять. Разница велика! В то время как христианин говорит: «все мое – твое», социалисты говорят то же, да не то же: «все твое – мое». Вы затвердили одно: надо поделить поровну хлеб, одежду, землю, капиталы. Не хотите сообразить: отчего это столько несправедливости в распределении этих благ, отчего столько злобы и насилия со стороны и богатых, и бедных? Ведь это все от нравственного несовершенства, от греховности людской. Почему же можно думать, что как только у меня будет такой же сытный обед, как у другого, то не будет между людьми злобы и пороков? Это какое-то детское рассуждение, – горячился отец Иоанн.

– В том-то и дело, что при коммунизме не будет пороков и злобы! – торжествуя, как будто поймал на чем-то оппонента, воскликнул советский чиновник. – Строя коммунизм, мы переделаем человечество, улучшим его породу. Тогда и в голову никому не придет красть, убивать, издеваться над слабыми.

– Позвольте мне не поверить в эту Марксову фантазию, – с улыбкой ответствовал батюшка. – Христианство две тысячи лет воспитывает нового человека из старого ветхого и то изменило его лишь на чуть, смягчив общественные нравы. А вы хотите за несколько лет или десятков лет вывести новую безгрешную породу! Не получится у вас. Прав был один ученый, который сказал, что для исполнения пожеланий социализма нужны особые существа, а не люди, какими мы видим их на земле.

– Христианство само погрязло в пороках, обслуживая классы эксплуататоров, – сердито и с едкостью в голосе проговорил гость. – Мы изменим это.

– Уничтожите Церковь? Дорогой Роман Александрович, никакой земной власти это не под силу. Да и, кроме того, вы лукавите. Не веря в христианство, вы, коммунисты, сами пользуетесь им, его призывами, заветами, понятиями, чем и вводите в заблуждение слабые души. Вы твердите слова о честности, справедливости, братстве, равенстве, но скажем откровенно – вы украли их у христианства. Вы же не придумали ничего своего, кроме способов достижения «всеобщей справедливости». Помните, еще в первую нашу революцию рабочие распевали песню: «И взойдет за кровавой зарею солнце правды и братство людей». Трудно представить, каким образом потоки крови породят любовь между людьми. Скорее от такого посева взойдет вечная злоба…

Иван вернулся к столу, сел лицом к говорящим и отрезал себе еще пирога. Стал есть, наблюдая за спорщиками. Мысленно он сделал ставку на священника, уверенный, что тот каким-либо образом посрамит комиссара.

– Насилие – временная мера, – отвечал гость, – пока нашему положению и нашей работе угрожают внутренние и внешние враги, те, которые хотят по-прежнему, как вы сказали, прожигать жизнь на хребте трудового народа.

– Ой ли, – покачал головой отец Иоанн. – Социализм несет с собой вечную войну. Пролившему кровь трудно остановиться, чтобы не лить ее вновь и вновь. Злоба, ненависть и убийства – следствие нравственного падения. И одновременно причина еще большего падения в бездну зла, если не остановить его покаянием, переменой ума… Чтобы человечество стало счастливым, необходимо долгое перевоспитание людей, нравственное их развитие. Сделать это может только религия, Церковь. Надо, чтобы люди исполняли Христов закон. Без этого, повторюсь, поделите между людьми все блага земные – они передерутся из-за них сегодня же, а завтра все снова надо будет делить. Социализм указывает человеку путь не вперед, не к развитию и совершенствованию, а назад, к первобытной дикости. У диких людей все зависит от рода, там отдельный человек – ничто, там-то прежде всего и наблюдается общее владение имуществом. Социализм есть восстановление древнего языческого государства, только в гораздо более жестокой степени.