Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 8)

– Божечки мой, упадет! Прямо на головы!

– Да не упадет, дуреха! Летчик мастеровитый, знает, что делает.

Кто-то ловил листовки, кто-то шарахался от самолета, который, казалось, летит к земле.

– Вынужденная посадка! Р-разойдись!

– Не-е… это не посадка. Щас рухнет!

– Спасайся, кто может!!

Толпа испуганно подалась в стороны. Кто-то присел, кого-то смяли, поднялся крик с матерщиною. Но авиатор Виноградов, помахав рукой, выправил свою машину и улетел. В руки Ивану упала с неба листовка.

«Товарищи!

Крепко держите знамя пролетарского интернационализма и зорко оберегайте завоевания Октября. Защита Советской республики с оружием в руках – священный долг каждого рабочего и крестьянина. Все на борьбу с контрреволюцией! Смерть эксплуататорам! Террор буржуям! Грабь награбленное! Пролетарии всех стран, соединяйтесь! 1 Мая 1918 года».

От Охотного ряда до Сухаревки Иван прокатился в трамвае как человек – не на подножке, а на открытой площадке вагона. Внутрь самих вагонов, всегда переполненных, он еще ни разу за все свои поездки пробиться не сумел и тщетно взывающим оттуда кондукторам за билет не платил. Но и на площадке было интересно.

– О Господи, скорее бы уж немцы пришли да свергли этого советского царя Ленина.

– Житья от большевиков нету. Торговлю запрещают, магазины позакрывали. Хлеб только у мешочников и купишь. Да и тех как спекулянтов гоняют.

– За что боролись, на то и напоролись. Кто про голод кричал в позапрошлом феврале? А скоро муки вообще не станет. Всю Москву заградотрядами окружили.

– Так не мы кричали, а петроградские.

– Граждане, ну что за глупости! Свергать большевиков немцы не будут. Ленин их агент. Кайзер Вильгельм союзник большевиков и покровитель. Даром, что ли, ему столько русской земли отвалили?

– Правильно говорите, гражданин, немцы нас еще больше закабалят, а не освободят…

Знаменитая сухаревская толкучка со своей башней чернокнижника Брюса теперь кормила почти всю Москву. Были, конечно, и другие рынки, Смоленский, Хитровский и прочие. Но Сухаревка превосходила их обилием лавочников, коробейников, зазывал, дымных жаровен, трактиров, брадобреев, чистильщиков обуви, мошенников-игроков, карманников, воров иной специализации, беспризорников и, конечно, публики. Хитровке она уступала разве что числом краж с убийством среди бела дня.

Ивану Сухаревка полюбилась. Народу – яблоку негде упасть. Все галдят, толкутся, торгуются, перебивают друг дружке цену, спешат покупать и продавать. Здесь можно не только сытно наесться дешевыми картофельными оладьями, но и много чего узнать, услышать последние новости, вволю наговориться о гибнущей России с совершенно незнакомыми личностями, перемигнуться с разбитной молодайкой, а то и крепко пощупать ее. Но все же искал он на Сухаревке не этого. До болезненности в сердце хотелось увидеть кого-нибудь из фронтовых товарищей, полковых сослуживцев. Московские в полку были, и немало, но на войне Ивану не приходило в голову спрашивать адреса у шапочных знакомых, тем паче старших по званию. Сейчас он корил себя за эту оплошность.

Сухаревская площадь

– Пожалуйте-с.

Бакалейщик в подбитой мехом жилетке сгреб купюру-керенку и вручил покупателю кулек с прошлогодними лесными орехами.

– Что это? – Иван разглядывал цветистый рисунок на кульке, сделанном из плотной желтоватой бумаги под пергамент. Потянув за угол, он обнаружил на обратной стороне киноварную буквицу. – «Вы – соль земли, – прочитал. – Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему не годна…» Евангелие?!

– Так точно-с, товарищ, – приятно и широко улыбнулся бакалейщик. – Из синодальной типографии много этого опиума выкинули. Ну а мы тут рассудили – не пропадать же добру. Обертка больно хороша. И мучку, и картошечку, и огурчики соленые, и всякое иное в ней отпускают.

– А… – Востросаблин не нашелся, что ответить.

Взгляд упал на бумагу, приклеенную к наружной стене лавошной будки. Разгрызая орехи, Иван ознакомился с написанным. «Всероссийский Священный собор Православной Церкви… 1 мая нового стиля политическое торжество с шествием по улицам… тяжелое оскорбление, нанесенное религиозному чувству православного народа… Собор предостерегает… Призывая верных сынов Церкви в упомянутый день наполнить храмы… Каковы бы ни были перемены в русском государственном строе, Россия народная была, есть и останется православной…»

– Это так, это ничего-с. – Бакалейщик, выбежав, поспешно сорвал бумагу, поскоблил ногтем остатки. – Кто-то расклеил по всем рядам, не успели отодрать.

– Не меньше недели провисела, – хмыкнул Иван, определив по виду бумаги.

– Не успели, – пожал плечами продавец. – Много их тут, не уследишь за всем.

Иван ссыпал орехи в карман, лист напрестольного Евангелия положил на прилавок и отправился дальше. У входа в трактир собралась плотная толпа. О чем-то громко спорили.

– …Ей-богу, вот те крест, – божилась баба, замотанная в платки, – сама видела, вот этими глазами! Никола Угодник с иконы руку протянул, а в руке-то меч огненный! Да ка-ак стал им красную тряпку сечь, от нее только лоскуты посыпались! Лик у Николы очистился, сияет, яко солнце!

– Вот баба вредная, насочиняла чего!

– Ну, может, и приврала маленько, а только я тоже видел, как Никола Чудотворец со своего лика завесу сымает по клочкам! Только что оттуда. Народ там собирается. От казанского попа молебен требуют заради чуда.

– Еще разобраться надо, что ты там видел. Ветром, небось, порвало. Ветер сегодни, вишь, какой злой.

– Ветром? На ленточки эдак ровно порезало? Мели емеля, твоя неделя!

– Чудо! Знамение Божье…

– Агитация поповская!.. Попы подстроили, не иначе!..

Востросаблин зашагал к Сретенке, свистнул извозчика. Чудо не чудо, а посмотреть любопытно. Еще того интересней, как кремлевская охрана и милиция станут отвечать на внезапную контрреволюцию.

После утренней демонстрации Красная площадь опустела. Но перед Никольской башней с двумя часовнями по бокам в самом деле толпился народ, разрезанный надвое трамвайными путями. Стояли с задранными головами, многие крестились.

– Николушка наш! Родненький! Не оставил нас, убогих, – радостно плакали женщины.

Затесавшиеся в толпе красноармейцы смеялись:

– Поповские фокусы. Знаем, видали. В иконе дырку провертят и масло по капле льют. А брешут, будто мироточит. И тут чего-нибудь накрутили.

По краю иконы снизу свисали на гвоздях длинные красные ленты. Сверху осталась каемка, и узкий остаток кумача сбоку медленно рвался вдоль напополам. Еще одна лента повисла. В прозвеневшем трамвае пассажиры прилипли к окнам. Несколько человек соскочили на ходу.

– Ветром рвет, а?

– Если ветром, почему ленты внизу не бултыхаются?

– Молебен! Молебен надо!

– Разгневался святитель Николай на богохулов, показал себя.

– Батюшков-то позвали, отчего не идут? Крестный ход нужон!

Опала последняя, боковая полоска. И вдруг то одна, то другая ленты стали отрываться от края. Плавно кружа, они спускались на площадь, прямо в подставленные руки.

Со стены меж зубцов на толпу смотрели латыши с винтовками в руках, готовые стрелять. Однако выстрелы загрохали не сверху, а от музея, недалеко от места, где стоял Востросаблин. Раздались испуганные и возмущенные крики.

Красноармеец палил в икону почти не целясь. Передергивал затвор, прикладывал к плечу и жал на крючок. Пули одна за другой язвами ложились на фигуру святого, добавлялись к прежним выбоинам. Лицо стрелка было молодое, крестьянское, на лбу набрякли от напряжения жилы. Ивана поразило его тупое выражение. На фронте таких лиц, животно-бессмысленных, он никогда у солдат не видел.

Какая-то гневная сила дернула его к стрелявшему. Вокруг солдата образовалось пустое пространство. Иван ударом снизу вышиб винтовку из его рук. Через мгновение, пока красноармеец приходил в себя от растерянности, второй удар в челюсть свалил стрелка с ног.

По камням площади и по торцу музея зацокали пули – заработали латыши со стены Кремля. Люди в сумятице, с воплем и визгом разбегались. Востросаблин отпрыгнул, перекувырнулся по мостовой и тоже побежал, но не к угловой Арсенальной, а в другую сторону, к рельсам, по которым дребезжал трамвай. Вагон закрыл его от латышей. Поравнявшись с задней площадкой, Иван оторвал от поручня какого-то гражданина и вскочил вместо него на подножку. Когда трамвай проезжал мимо красноармейца, стрелявшего по иконе, Востросаблин хищно оскалился в его сторону. Солдат проводил его мутным, изумленным взором.

Во встречном направлении на площадь по проезду катил грузовик, полный матросов. Из уходящего трамвая Иван видел, как машина остановилась перед Никольской башней, как защелкали затворами матросы и как сильнее заметались по мостовой свидетели происшествия с надвратной иконой Николая Чудотворца.

Сердце загнанно билось, но не от возбуждения скоротечной схватки, а от иного. Ему явственно представилось в ту минуту, когда пули били в икону, что солдат стреляет по человеку. Стоит перед ним старичок-священник в ризах, руку поднял – да не с мечом, как у Николы, – то ли перекреститься напоследок, то ли благословляет убийцу, а тот, ошалевший от собственной дури, не может остановиться – и палит, и палит. Жмет курок, дергает затвор, снова жмет и снова дергает – как механическая кукла. В тот миг Ивану стало не по себе. Как тогда, на скованной льдом реке…