Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 7)
На старухин клич из какого-то угла вылез мальчонка.
– Внучок мой, от старшей дочки. Ты, Васька, давай-ка покажи путь до моего дому этому вот. Да потом сразу к мамке, слышь!.. Отец Иван, а, отец Иван, храм-то запирать пора…
– Ага, – хлюпнул носом малец и прищурил один глаз на незнакомца в шинели. – А ты мне пистолет покажешь? Или у тебя револьвер?..
Часа два спустя Иван лежал на чистой постели в крохотной каморке. Маленькое окно было забрано цветистыми занавесками, на столе горела свеча в плошке. Тикали на стене ходики. Из угла строго-печально смотрел Никола Угодник. Квартира бабы Дуси на втором этаже дома находилась в Замоскворечье, в переулках у Ордынки.
Хозяйки сытно накормили его картошкой с черным хлебом и молоком. Под тихий говор часов накатывала сладкая дрема. Встать и раздеться было совсем уж лень. Почти засыпая, Иван приглушенно рассмеялся.
– Ну и наглец же ты, унтер Востросаблин, товарищ помощник комиссара.
Уже сквозь сон его хлестнула, будто жгучей крапивой, мысль – разгадка загадки. Этот поп в самом деле верует в Бога! Так верует, что не боится ничего, даже лютой смерти.
И тот, в Елабуге, тоже верил… Тоже ничего не боялся…
Глава вторая. Первомай и Никола Чудотворец
Праздновать советский Первомай Востросаблин не стал бы и безо всяких обещаний. Но отказываться от зрелищ, которые приготовило большевистское правительство, не собирался.
В этот день, как и два предыдущих, он проснулся поздно. Бабы Дуси дома не было, почти все время старуха проводила в церкви или на сухаревской толкучке. Добывать в Москве продукты становилось все труднее. Хозяйкина дочь, молодая пригожая баба с потухшим взглядом, поставила на стол перед Иваном тарелку жидкой овсяной каши и налила в чашку желтый морковный чай. Деньги на свою кормежку он отдал им вперед.
– Жизнь-то какая пошла. – Дарья села по другую сторону стола с шитьем, которым худо-бедно зарабатывала. – Скоро все нищими и голодными будем. Кому от этой революции лучше стало? Одним коммунистам, которые в начальство пролезли и свои склады грабленым набивают. Ночью на первом этаже, у Лампасовых, шарили.
– Обыск? – Иван спал крепко, не слышал.
– Ножами пол расковыряли, в печной дымоход лазали, что твои трубочисты. Сказали, оружие ищут. Да известно, чего они ищут. Серафима с утра прибегла, жаловалась. Бумажку какую-то хозяевам показали да как пошли револьверами махать и ругаться, страху нагнали. А что с них взять-то, с Лампасовых? Михайла Петрович при царе фельдшером в полицейском околотке служил. Теперь врагом трудящихся сделался. И то слава Те, Господи, не прихватили его с собой. Живым-то довели бы до арестного дома или нет, поди знай. А так колечками и брошками поживились, вещичками карманы набили и ушли. Пригрозили напоследок.
Дарья перекусила нитку и подняла на Ивана тусклые, печальные глаза – будто о чем вопрошала молча, а не то просьба какая-то не шла с языка. Иван догадался, что не о своем, не о бабьем-вдовьем этот затаенный спрос, а о чем-то большем, что касалось и самой Дарьи с бабой Дусей, и этих неизвестных Лампасовых, и всей увядшей, прижухнувшей Москвы, да и целой России, истаскавшейся по рукам то господ временных-поверенных, то товарищей с бандитскими рожами. Востросаблину не хотелось отвечать на эту смутительную, заклинающую скорбь во взгляде простой русской бабы.
С Пятницкой на трамвае он доехал до Васильевской площади. Дальше ходу не было. На рельсах выстроились в загнутую углами цепочку полдюжины вагонов, а перед головным лежала гора мешков – путь перекрыт.
Красная площадь гомонила толпой. Сильный холодный ветер рвал красные ленты на мачтах трамвайных путей и флаги на фонарях, свирепо играл гирляндами из березовых веток с еще мелкой листвой на воротах. Гулко бултыхались кумачовые транспаранты на кремлевских башнях. По четырем сторонам площади установили трибуны для ораторов. У могилы под Кремлем и возле Исторического музея это были грузовики, повитые красными полотнищами. Перед собором Василия Блаженного и у Минина с Пожарским сколотили помосты, тоже одетые в алое. Зрители в рабочих куртках и кепках, в мужицких армяках и лохматых шапках, в пальто с червонными маками на груди толпились вдоль Торговых рядов и стен Кремля. Посредине выстроились в колонны красноармейцы и демонстранты-пролетарии. Все ждали начала.
Небо тяжело хмурилось, взирая на человеческий праздник. Иван, озябнув от ветра, поднял ворот шинели. Неприветлива революционная весна, того и гляди повалит снег.
Он не сразу заметил, что между колоннами хаотично движется небольшая группа людей. Она то останавливалась, и тогда вокруг с криком взвивались кверху шапки, фуражки, картузы и кепки. То шла дальше, и напиравшая толпа зрителей раздавалась в стороны. Наконец эта группа добралась до трибуны у памятника освободителям Москвы. Один за другим на помост взошли десятка полтора правительственных комиссаров.
Востросаблин, работая плечом и голосом, пробился через людскую массу на круглую площадку за парапетом Лобного места. Поглазеть с возвышения хотелось многим, и стиснутые внутри у парапета взбирались на ограждение, с удобством садились, свесив ноги, рискуя быть скинутыми. Но такая плата за временный комфорт никого не смущала. Несколько рабочих щелкали семечки, белозубо посмеиваясь и сплевывая лузгу на головы стоящих внизу. Смех, грубые шутки, брань, женские взвизги. Где-то запели Интернационал.
– Гляди, гляди, сам Ленин!
– Росточком-то не вышел, эх…
– А ты на рост не смотри, кулема. В ём сила! Наша, пролетарская!
Человек, кричавший с трибуны у Верхних Торговых рядов, был в пальто с барашковым воротником и в барашковой плоской шапке. Ветер приносил к Лобному месту отрывочные фразы. Оратор сильно картавил и, как кукла на нитках, резко взмахивал рукой.
– …Широкую борьбу с контрреволюцией по всем фронтам… Мы нанесли мощный удар… Гражданская война закончена… Реакция бесповоротно убита усилиями восставшего народа… Конечно, отдельные стычки… кое-где на улицах перестрелки… Наступила наиболее трудная полоса в жизни нашей революции… Только железная выдержка и трудовая дисциплина поможет революционному народу… Дождаться, когда международный пролетариат придет нам на помощь…
Иван пытался разглядеть остальных на трибуне. В очках, с козлиной бородкой, с горделиво вздетой головой, одетый по-военному Троцкий. Этого Востросаблин уже видел. С невыразительным мышастым лицом, кажется, Калинин. А вот и давешний знакомый, Яшка с Никитского бульвара, тот, что надул старуху-аристократку, покупая колье. Председатель советского Всероссийского ЦИКа Свердлов.
– …Грозный призрак голода… Наша работа по контролю за распределением продуктов и пролетарскому регулированию производства сильно отстала от работы непосредственной экспроприации… Иными словами, товарищи, грабить эксплуататоров мы научились хорошо, а работать пока не очень… Декрет о продовольственной диктатуре… Вести беспощадную террористическую войну против крестьянской буржуазии, удерживающей излишки хлеба… Объявить всех владельцев хлеба, не вывозящих его на ссыпные пункты, врагами народа и подвергать заключению в тюрьме не ниже десяти лет… Мобилизовать сознательных рабочих для помощи деревенской бедноте в борьбе против кулаков-богатеев… Кто будет идти против нас, тот явится врагом мирового пролетариата…
Вокруг трибуны бурно захлопали в ладоши. Делегация советского правительства чинно спустилась с помоста и отправилась на другую сторону площади, к Историческому музею. Там они взгромоздились на грузовик, и снова Ленин, казавшийся Ивану с такого расстояния крохотным паяцем, энергично взмахивал рукой, завораживая толпу.
Когда он закончил, в свинцовое небо взвилась ракета. Колонны демонстрантов вздрогнули и пришли в движение. Промаршировали красноармейцы со знаменами. С суровыми революционными песнями прошагали рабочие. От Арсенальной башни на площадь входили конные отряды. Коней с притороченными к седлам пулеметами вели под уздцы. Тройки тянули грохочущие по булыжнику тачанки с «максимами». Тягловые лошадки везли на подводах пушки с прочеканенной гербовой контрреволюцией – царскими орлами.
За ними с пением Интернационала и Марсельезы, с флагами и транспарантами хлынули в беспорядке прочие демонстранты. Советские чиновники невысокого ранга, курсанты школ красных командиров, рабочие под управлением партийных вожаков, женщины-работницы, бурно радующаяся празднику молодежь, смеющиеся подростки, играющие оркестры. На телегах ехали произведения революционной пропаганды: фигуры советской символики, чучела врагов трудящегося народа – помещиков, капиталистов и попов. С трибун еще раздавались речи, которые в общем веселье и торжестве мало кто слушал.
На приближающийся гул мотора поднимали к небу головы, жадно искали глазами. Самолет вынырнул из-за теремковых башенок музея и сразу попал в прицел сотен взвившихся рук с вытянутыми пальцами. Тяжело, медленно, как утруженный шмель, над площадью летела «этажерка» – деревянный корпус и крылья из парусины на каркасе. «Ура-а-а!» – встречали его торжествующими криками.
– Ура советскому летчику Виноградову!
– Ай, молодца! Орел!
– Вот чертушка! – восхищались авиатором. – Смотрите, встал! Бросает!
Из кабины самолета на площадь безумно красиво посыпался снег: закружилась метель из бумажных листочков. «Этажерка» шла так низко, что видна была широкая улыбка пилота, привставшего в кабине.