Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 6)
– Слушаю вас, молодой человек.
Бант как будто вовсе не смущал его.
– Не здесь… – замялся Востросаблин.
– В таком случае прошу следовать за мной. Только осторожно, смотрите под ноги.
По темным переходам под низкими сводами, галереям между отдельными церковками этого храмового городка, затем по узкой изгибистой лестнице они вышли под центральный шатер с редкими окошками. Отец Иоанн зажег несколько свечей, воткнутых в подсвечник.
Иван пристроил свой мешок на узкой лавке. Пока он соображал, как ловчее завести разговор, священник начал с вопроса в лоб:
– Верующий ли вы? Исповедуете ли Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия?
– Я… я русский человек. – Востросаблин вспомнил листовку. – Православие мне не чуждо… – Он собрался с мыслями. – Вот что, батюшка. Слушал я вашу речь. Очень зажигательно. И знаете что? Может быть, вы тут, в Москве, не слышали, что во всей России за такие проповеди убивают. Сразу и без пощады. Даже без исповеди. – Он догадывался, что это существенное уточнение. – Знаю, о чем говорю, не сомневайтесь. Так что вы уж не нарывайтесь прямо так, под самым носом у товарища Троцкого и Ленина. Не дразните лихо. Зачем вам понапрасну помирать?
– Понимаете, молодой человек, мы тут, в Москве… Простите, как ваше имя? – Востросаблин назвался. – А сколько вам лет?
– Двадцать. А при чем тут сколько мне? Если не верите, я покажу удостоверение. Я служил у красных и знаю их дела…
Отец Иоанн покачал головой:
– В ваших словах я не сомневаюсь. Не далее как пару недель назад Святейший Патриарх отслужил заупокойную литургию по всем архиереям, священникам и мирянам, принявшим от безбожников мученическую кончину, называя их поименно. Их уже много, а будет еще больше.
– Так вы что же… – растерялся Иван.
Он чувствовал: этот поп сейчас задает ему непростую задачу, об которую ум вывихнется.
– Мой долг пастыря говорить, а не молчать, и говорить так, а не иначе.
Иван недоверчиво хмыкнул. Как еще убеждать попа? Да и не нужно, коли у того голова такая дурная, что сама под топор лезет.
– А ведь и вам приходилось безобразить? – пристально всматривался в него батюшка. – Там, у большевиков?
– Я солдат, привык исполнять приказы, – нехотя ответил Востросаблин. – Командир у нас был Колчин. Не слыхали? В Елабуге зимой после белогвар… после восстания в городе зверствовал.
– В Елабуге? Это под Казанью? Погодите-ка, – взволновался отец Иоанн. – Это ведь там убили местного священника и трех его сыновей-отроков?
– Как… – смутился Востросаблин. – Тут, в Москве, знают об этом?..
Он опустил голову. Его охватил на мгновение внезапный испуг.
– Да-да, отец Павел… как же его фамилия?.. Патриарх поминал его на той заупокойной литургии…
– Колчин – зверь лютый, хитрый и умный, – горячо и убежденно заявил Иван, не подымая глаз. – Такого на кривой козе не объедешь, наскоком не возьмешь. Если все большевистские вожаки такие, то…
– Что – то?
– Не знаю…
– Как вы попали к красным? – заинтересовался батюшка.
– По пьяни. Не успел проспаться – повязали, поверстали, дали подписать какую-то бумажку.
– Сбежали от них в Москву?
– Нет, сначала домой. Отца с матерью повидал. Я же в шестнадцатом году на фронт ушел, вольнопером… Вольноопределяющимся. Гимназию окончил, ну и…
– А под Казань-то вас как занесло?
Востросаблин нахмурился.
– Проверяете, батюшка? – Он пошарил на груди под шинелью, протянул священнику бумагу. – Читайте.
– «Предъявитель сего действительно есть студент Казанского университета Иван Егорович Востросаблин… Дано восемнадцатого января…»
– После гимназии поступил. Потом сразу на фронт. А с фронта туда. Узнать, что да как. Академический отпуск продлили. А тут Колчин, будь он неладен…
– Ну а родом-то вы откуда, Иван Егорович? – улыбнулся священник, возвращая справку.
– Усольские мы. Из Соли на Вычегде. Отец на отхожем промысле барыш копит – рубит лес и по весне сплавляет в Архангельск. Артель у него своя. Не бедствуем… А в Москве я проездом. Осмотрюсь, может, фронтовых товарищей найду.
– А потом? На Дон, к Корнилову? – Отец Иоанн стал серьезен.
– Корнилов убит. В поезде солдатня про это трепала, водку пили на радостях.
– Храбрый был человек, – священник перекрестился, – но безрассудный.
– Это вы про то, что он царицу арестовывал в революцию?
– Общий наш русский грех, – вздохнул батюшка и повернулся к иконам. Снова несколько раз осенился крестом, повторяя: – Прости нас, Господи, грешных, слабых и неразумных.
– На Дон так на Дон, – объявил Востросаблин. – Если другое не подвернется. А неужто здесь, в Москве, против большевиков не поднимутся? Офицеров, как я слышал, полон город.
– Да, почитай, пол-Москвы про тайные организации шепчутся. Едва ли не на каждом углу. Но, вероятно, это все несерьезно.
– А у вас, я гляжу, тоже контрреволюция. – Иван предъявил смятую листовку из кармана. – И ваши проповеди… Дух-то боевой?
Священник пробежал глазами первые строки воззвания и вернул ему бумагу.
– Я уже видел это. Всего лишь пастырское вразумление и предостережение против греха. Никакой контрреволюции в этом нет.
– Уверяю вас, батюшка, за такие листки хоть в Казани, хоть в Курске красные на куски рвут, – с чувством возразил Востросаблин.
– Чего же вы все-таки от меня хотите?
Иван подумал.
– Ночлег. Временное пристанище. Мне некуда идти. С прошлой ночи шатаюсь по городу.
– Будет вам пристанище, – обещал настоятель.
На лестнице Востросаблин вспомнил. Рассказал, как его обругали рогатым. Спросил.
– Вас, видимо, приняли за красногвардейца из Петрограда. Когда советское правительство переехало в Москву, часть петроградского гарнизона перевели сюда. А там повелось носить красную звезду двумя концами кверху. Но у вас же нет звезды?.. Между прочим, ночью по городу ходить не рекомендую. Обязательно нарветесь если не на настоящих грабителей, то на «законных» с ордерами уж непременно.
Они вернулись в придел с гробницей блаженного.
– А, Прокопьевна, ты еще тут? Ты-то мне и нужна, баба Дуся. У тебя ведь есть свободная комната? Принимай постояльца. Иван Егорович поживет у вас несколько времени.
– Кому этот смолокур красномаковый нужен-то? – мрачно пробубнила старуха. – В Бога не верует, нечисти кадит.
– Прокопьевна, за послушание! – строго наказал священник.
Иван сорвал с ремня бант.
– То-то же. – Бабка уставила на него маленькие колючие глазки. – Ладно, поселю, коли велишь, батюшка. Только чтоб не смолил у меня! И к Дашке моей чтоб не лез. Она у нас вдовая, мужа на войне схоронили, детишек Бог не дал. Так что смотри у меня! Если увижу что, палкой-то приласкаю. В обиду себя и Дашку не дам.
– Ну, застращала парня, Прокопьевна!
– Согласен, баб Дусь. Вашей Дарье от меня никакого ущерба не будет!
– Да, слышь, чтоб Иудину пасху-то не праздновал!
– А что это?
– Так у нас прозвали Первомай в Великую среду, который всенародно собираются праздновать наши правители, – объяснил батюшка. – В день, когда Иуда предал Христа.
– Нет, бабушка, не буду я праздновать, – заверил Иван.