Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 5)
Храм Василия Блаженного на Красной площади
Патриаршее послание! Хоть и было прохладно, Востросаблин ощутил, как горит лицо. Он поймал на себе чужие взгляды. То один, то другой косились на него из толпы. Внезапно оказалось, что вокруг него пусто на несколько шагов. Толпа изогнулась, перетекла в иную форму, чтобы отделить его от себя.
– …Вам объявляют безрелигиозную свободу, а вы, наоборот, всеми словами, делами, самой жизнью утверждайте веру и говорите прямо, что Божье проклятие и проклятие людское, от потомства, собирают себе на голову правители, которые обращают народ в собрание безрелигиозных скотов, а не разумно-нравственных существ…
Востросаблина сторонились, и он знал отчего. На груди его ярко краснел бант. Он нацепил его сейчас намеренно. Ведь надо было проверить, испытать, действительно ли так храбр этот блаженный поп и насколько простирается его смелость. Обыкновенно красный бант и красная звезда вблизи накрепко запирали самые безрассудные и откровенные уста.
– Советская власть с презрением объявляет вам, что религия есть пережиток и невежество или, по крайней мере, частное дело любого гражданина, а не всеобщее. А вы всеми законными и доступными средствами заявляйте обратное – что именно такое отношение к религии есть нелепость, безумие и невежество и что для человека быть человеком, а не скотом – вовсе не частное дело…
От Спасских ворот донесся хохот. Иван обернулся. Латышский охранник что-то говорил трем остальным, указывая на Лобное место, но слов было не разобрать. Наверное, глумились, что им еще делать.
– Вам объявляют, что нравственные и духовные ценности есть только надстройки на фундаменте экономики и выдумка буржуазии. А вы твердо стойте на том, что нравственное учение Евангелия вечно и заповеди Божьи одинаковы и обязательны и для буржуя, и для пролетария. Что грабить, убивать, пьянствовать, завидовать чужому имуществу – одинаковый для всех грех. Жить злобой и ненавистью, издеваться над беззащитными, оружие, данное для охраны порядка, обращать в средство насилия и грабежа, не знать ни чести, ни совести, ни жалости – все это грех равно для буржуя, пролетария и крестьянина!..
Жадно ловившую каждое слово толпу расшевелило внутреннее движение. Кто-то юркий пробирался сквозь нее, и слышался тонкий голос, то ли подростка, то ли женщины, монотонно что-то объяснявший. Вдруг прямо на Ивана из массы людей вывалился парнишка в драном зипуне, с нечесаными вихрами из-под шапки. К груди он прижимал листки бумаги, а увидев красный бант, вытаращился.
Востросаблин схватил его за плечо, пока мальчишка не ускользнул.
– Отпустите, дяинька! – жалобно заныл пацаненок, вырываясь. – Отпустите, что я вам сделал-то?
На них оглядывались. Кто-то шустро прятал под одежду полученную листовку.
– И мне дай! – потребовал Иван.
Мальчишка отслюнявил листок, что-то буркнул неприветливо и, отпущенный, вмиг исчез. Востросаблин не глядя сунул бумажку в карман шинели.
– Ваши храмы хотят сдавать в аренду, церковные Чаши, из которых мы причащаемся, и кресты, коими вас благословляют, хотят забрать, оклады с икон ободрать якобы на великую нужду государства, на жалованье красной гвардии, которая вместо внешних врагов идет воевать против каких-то внутренних якобы врагов. Ваших архиереев и священников арестовывают и расстреливают по всей стране, монастыри забирают, монахов изгоняют, в отобранных церковных типографиях печатают безбожные развращающие книги… Что же мы молчим? Или это и есть свобода Церкви, обещанная революцией?.. Идите в храмы, на улицы, на площади, в газетные редакции! Крестными ходами, петициями, протестами, самыми решительными обращениями к властям – всеми законными средствами, разрешенными христианской совестью, мы обязаны вести священную борьбу за веру и Церковь, за попираемые сокровища духа!.. И когда люди, не уважающие чужую веру во имя собственных теорий, увидят с нашей стороны стойкость и открытое порицание их дел, тогда они дрогнут. Всеобщее недовольство покажет им, что, действуя именем народа, они лгут и с народом на самом деле не имеют ничего общего. Они – враги народа, а не друзья, если топчут и оскорбляют народную веру. Мы должны говорить им словами апостолов, которым их иудейское правительство строго воспретило проповедь об Иисусе: «Судите, справедливо ли пред Богом слушать вас более, нежели Бога?»
– Во шпарит, контра поповская, как по писаному!
Позади Ивана дымил цыгаркой человек в кожаной куртке с портупеей и кожаной фуражке. Он кивнул Востросаблину:
– Ну, мы еще поглядим, кто враг народа. Прихлопнем контру!
Кожаный человек стрельнул окурком в сторону, сплюнул и пошел прочь.
– …Такова борьба христианина и его обязанность. Пускай каждый теперь услышит слово Господне, некогда сказанное святому и ревностному апостолу, всю жизнь боровшемуся с еврейским изуверством и гибельным языческим ослеплением: «Не бойся, Павел, говори и не умолкай!» Такая борьба приобщает нас к подвигу исповедничества, к которому и зовет нас Патриарх. Аминь.
Священник широко осенил паству крестом и спустился по ступеням. Один за другим к нему подходили, целовали крест и десницу. Иван отошел в сторону. В нем родилась странная, самому пока непонятная мысль дождаться батюшку и завести разговор. Теперь он понял, насколько нелепой была идея проверки красным бантом. Кожаный человек, несомненно, был из Чеки. Здесь, в Москве, их прозвали кожаными чертями. Конечно же они не пропускают мимо своих ушей ни одну проповедь этого чересчур неосторожного священника. В толпе наверняка есть и пара-тройка осведомителей, ничем не выделяющихся из паствы. Быть не может, чтобы поп этого не знал!
– Чего он, мать, про евреев-то сказал? – громко вопросил у бабульки шаркающий калошами старик, приложивши ладонь к уху. – Ась?
– Изуверы, говорит, жиды-то! – возвестила бабка. – Сам Христос так учил!
Толпа рассасывалась медленно. Надвигался вечер. Ивана беспокоила неуютная мысль, что пристанища в огромной Москве у него по-прежнему нет. Настоятеля собора ведь можно найти в любой другой день, да хоть и в следующее воскресенье. Но что-то не давало ему уйти просто так. Он переминался с ноги на ногу, пока священник не отпустил последнего богомольца и не направился к храму с большой чашей для освящения воды. Служка нес за ним стол-подставку и прочие принадлежности молебна.
Иван двинулся следом. В храм не пошел. Встал под сенью паперти у входа в маленькую придельную церковку, в которой скрылся настоятель. Вспомнил о листовке и стал читать. «Христиане! 1-го мая по новому стилю нас зовут на гражданский праздник. Будут украшения, музыка для нашего прельщения. Отчего бы и не попраздновать, может быть, кто-то скажет?! Нет, православные, мы не можем идти на торжество, так как этот день Великая среда. Вспомните, что это дни Страстной недели, когда мы переживаем страдания нашего Спасителя и Господа, – дни скорби, усиленных молитв и поста. Неужели христианин позволит себе в эти дни пировать и веселиться?!»
Иван отложил листок в карман и достал из мешка коробку папирос. На фронте он пробовал курить, но так и не привык. Закуривал иногда, за компанию или когда что-то находило на него. Вдруг потянуло и сейчас. Вдохнув дым, он закашлялся. Отдышался, сделал новую затяжку. Вынул воззвание.
«Участие христиан в гулянье в эти Великие дни будет изменой Христу, нашей вере, Церкви, нашим русским отеческим преданиям… Неужели мало нам еще ужасов и мы хотим сознательно идти против Христа, окончательно уничтожить устои нашего измученного, опозоренного и разделенного Отечества?.. Веру оставили, восстали на Церковь и Отечество и гибнем в мучениях за эти тяжкие грехи! Что теперь стало с нашей когда-то Святой Русью?!»
Он увидел, как дрожит в руках бумага. Не от ветра, а потому, что нервно, от возбуждения, дрожат сами руки. Отвлекшись, увидел старую бабу, входящую в храм. Она не смотрела на него, но недовольно ворчала:
– …Ишь, бесам кадит, беспутный.
«Русский православный человек! Если ты не хочешь быть рабом других народов, для которых Россия лакомый кусок, а мы все – рабочая сила, на нас они будут пахать землю и возить навоз, – опомнись, пойми, что ты русский и никакие другие народы не дадут тебе защиты и спасения, все они преследуют только свои цели. Только ты сам можешь спасти себя от мучений и Отечество от позора. Спасти не насилием, разорением и кровью своих отцов, братьев и сестер в междоусобной войне. А верою в Христа, которая еще есть в тебе. Нас разделили на партии, чтобы во вражде и разделении мы сами себя опозорили и уничтожили. Дошли мы до великих ужасов…»
Чуть не пропустил попа. Тот уже вышел, одетый в пальто и шапку.
– Батюшка! – Востросаблин бросил окурок и смял листок в кармане. – Подождите, отец… э-э…
– Отец Иоанн, – подсказал священник, оборотясь. – Что вы хотели?
Вблизи он оказался старше, чем думал Иван. Хорошо за пятьдесят. Широкое русское лицо, подстриженная в круг борода, умный, сосредоточенный взгляд за стеклами очков, темные волосы до плеч.
– Да в общем-то… поговорить.
– Хорошо, идемте в храм, – сразу согласился священник, будто и не собирался никуда уходить.
Под шапкой у него оказалась залысина во всю маковку. Иван сдернул свою фуражку. Через крохотный притвор они вошли в тесный придел, где почти половину пространства занимала богатая сень над ракой юродивого Василия. У массивного подсвечника прибиралась та самая баба-ворчунья.