Наталья Иртенина – Багряные ризы (страница 4)

Но площадь Никитских ворот его задержала. Он изумленно обошел ее по кругу. Топтал битое стекло окон и витрин, за полгода так и не убранное, оценивал интенсивность обстрелов и силу свинцового дождя, пролившегося тут осенью семнадцатого. Все-таки не веря глазам, озирал разрушения. Здание в центре площади было полуразвалено и выжжено. Огромный дом напротив являл взору скелетированные останки третьего этажа.

Однако жизнь брала свое. Желудок мощно урчал, когда Иван вошел наконец в столовую «Сытный трактиръ», загодя сняв с груди красный бант. Внутри было чадно от папиросного дыма и тесно от публики, которая не столько насыщалась, сколько проводила время в разговорах. Все столики оказались заняты, но здесь не стеснялись подсаживаться на свободные стулья. В глазах было серо от офицерских френчей, кителей без погон, галифе и гимнастерок, от шинелей, брошенных на спинки стульев и подоконники. Дамы почти отсутствовали. Меж столиками ловко лавировали с подносами официанты в военной форме со срезанными погонами. Наметанный взор угадывал в них бывших унтеров, фельдфебелей и прапорщиков. Все до одного с Георгиевскими крестами. Похоже, других сюда на работу не брали.

Востросаблин сделал заказ и поискал, куда примоститься. Взгляд упал на улыбчивого господина во френче, с гладко зализанными волосами, который жестом приглашал его за свой двухместный столик у окна. Официант принес и расставил две чашки кофе, тарелку с тремя пирожками и стакан воды.

– Здешний кофе не советую, – покачал головой визави Ивана. – Бурда как она есть. А пирожки, извольте видеть, с таком. На продовольственных складах Москвы пока что есть мука, но нет почти ничего другого. – Сам он доедал очень бледного цвета колбасу с чесноком.

– Мне рекомендовали это заведение как вполне приличное по ценам и качеству.

– По ценам – не ошиблись, а уж по качеству – простите. Я здесь не первый месяц столуюсь. Вынужден подыскивать хорошее общество, ибо служу в таком месте, где от рабоче-крестьянских рыл просто сводит скулы. Здесь я все же чувствую себя в своей тарелке, а там… Ну а вы-то, юноша, недавно в Москве?

– С ночи.

Иван попробовал кофе и молча согласился с собеседником – бурда. Пирожки же проглотил, не заметив.

– А с фронта?

– На фронте был до декабря.

Он сидел вполоборота и посматривал на посетителей столовой в надежде отыскать хоть какое знакомое лицо.

– До последнего, значит… М-да. Долг, отчизна… Всё это прекрасно. Но что теперь, после брестского позорища? Коммунисты обещали мир, а получили ползучее наступление немцев. Старой русской армии нет, красная же воевать не умеет. – Господин во френче пристально изучал Ивана. – М-да. Много нашего брата-офицера понаехало в Москву. Ищут угол для жилья, службу или хоть какую работу, кусок хлеба себе и семьям. А пуще того гоняются за слухами о тайных противобольшевистских организациях.

Иван навострил уши.

– А есть такие?

– Как не быть. Одни ждут прихода немцев, другие молятся на союзников. Большевики же первые кричат в своих газетах о заговорах. А дыма без огня… Про Чеку слыхали? О, это милое заведение в здании страхового общества на Лубянке, которое возглавляет этот сумасшедший поляк-каторжник Дзержинский. Ленин и его гнусная компания жуть как боятся потерять власть, и, поверьте мне, легко они ее не отдадут. Эти твари зальют страну кровью, когда хоть на волос почувствуют, что власть от них ускользает. Они, впрочем, чувствуют это с октября прошлого года. Господа товарищи из Совнаркома и Цека сидят в своих креслах как на гвоздях. И Дзержинский с Чекой роют носом землю. Без сомнения, со временем это будет нечто вроде советского опричного Ордена псов-рыцарей революции. Сейчас они еще не набрали силу, у них нет опыта и мало людей. Но есть злость, ненависть и наглость. Про расстрелы в Петровском парке не слышали? Еще услышите. На улицах, на пустырях каждое утро находят трупы. Кто убивает? Чека, бандиты, анархисты, матросы особого назначения? Мне довелось кое-что слышать о методах Чеки. Знаете, о чем молятся обыватели, которых арестовывают по ночам? Чтобы их довели до тюрьмы живыми, а не пристрелили по дороге. Чекистам лень возиться, они придумали законное основание для убийства: имярек пытался бежать и был застрелен, оказал сопротивление и был убит на месте. Ну а если уж вы попадете в лапы к левым эсерам, есть такой отряд матросов-эсеров при Чеке, вас безо всяких сразу пустят в расход. Даже если им просто понадобятся ваши сапоги…

Здание на Лубянке

За окном взревел мотором тяжелый грузовик. Его кузов был набит стоящими солдатами.

– Полюбуйтесь. Грабить едут, – кивнул на них господин во френче. – Какого-нибудь купчика, еще не сбежавшего из Совдепии. Или чей-нибудь магазин опять конфискуют… Однако разговор у нас что-то невеселый вышел. Затосковали, юноша?

– Вовсе нет. – Иван встряхнулся, допил махом воду из стакана. – Видал я все это.

– Хм. Вы пресыщены, как Онегин… В таком случае вам надо быть к четырем часам на Красной площади, у Лобного места.

– Зачем? Там будет публичный расстрел?

– Кое-что интереснее. Хотите услышать погромную агитацию против большевиков под самым носом у их кремлевской охраны? Некто протоиерей Восторгов, поп из собора Василия Блаженного, каждое воскресенье поносит с Лобного места советскую власть, а те только терпят! Этот фокус достоин внимания.

Священномученик Иоанн Восторгов

Господин во френче был явно доволен тем, что какой-то поп безнаказанно щелкает пальцем по лбу советскую власть. Но Иван не совсем поверил в эту историю. У него были веские основания не верить в такие поблажки попам от большевиков. Однако посмотреть на фокусника в рясе все же согласился. Он собрался уходить.

– Вы, я вижу, человек порядочный, – заторопился его визави. – Пойдете ко мне в напарники? Мне нужен сменщик на дежурство в гостинице… в «Национале». Жалованье, паек и жилье у вас будут. По правде говоря, это уже не вполне гостиница, а жилой дом для чинов советского правительства. Они недавно переехали из Петрограда и еще не успели нахватать себе особняки и квартиры. Заняли «Националь», «Метрополь» и пару-тройку бывших доходных домов в центре…

– Вы на каком фронте воевали? – перебил Востросаблин.

– На тамбовско-моршанском, – усмехнулся господин во френче. – В резервном пехотном полку.

– Ясно. Ну так вот. Холуем не был и никогда не буду.

Иван подхватил с пола вещмешок.

– Ваша, пардон, простецкая физиономия имеет дворянское происхождение? – поморщился в ответ собеседник. – Ах нет, пожалуй, скорее дворовое…

Востросаблин встал.

– Да, я из крестьян, из простых мужиков. Но у нас на севере никогда не было ни дворовых, ни крепостных. А холуйничать могут и с голубой кровью. Когда лижут руки тем, кого презирают.

Господин во френче тоже поднялся и, навалившись на стол, взял Ивана за грудки. Но сейчас же повалился обратно от сильного удара в лоб. Востросаблин поводил кулаком перед его осоловелым взором.

– Я в деревне так холмогорских быков успокаивал. – Он перешагнул через чьи-то ноги, вытянутые от соседнего столика. – Удачного навара от советской власти, сударь!

Мелкую стычку в общем гаме и дыму никто не заметил.

Круглая каменная арена, исстари называемая Лобным местом, лежала между древним пестроглавым собором Василия Блаженного и памятником спасителям Москвы от поляков. Князь Пожарский и гражданин Минин взирали от Верхних Торговых рядов на Кремль, и чудилась в их позах и жестах укоризна. Лавочник Кузьма рукой показывал воеводе на латышскую охрану у Спасской башни и свежее кладбище под стеной: «Смотри-ка, князь, опять в Кремле воровская дрянь завелась! Где ж люди русские, православные? Опять нам с тобой нет покоя…»

Вдоль Торговых рядов уныло сидели на козлах извозчики. Стену длинного ажурно-каменного здания перед ними подпоясал кумач с лихим заголовком революционной газетной передовицы: «Да здравствуют первые искры мирового пожара!». Извозчики недоуменно пялили глаза на здравицу. Оглядывались на Кремль, сплевывали и тихо переговаривались:

– Известно, кому здоровится на пожаре, кто руки греет на чужом добре.

К четырем часам Востросаблин не успел. Пока гулял по Тверской, пока пил дрянной чай и осматривался в кофейне Филиппова, а потом наблюдал, как пустой постамент из-под сверженного памятника генералу Скобелеву превращают в трибуну, заматывают в красные тряпки… Словом, опоздал. Но опоздал, как оказалось, только к молебну: когда подошел к Лобному месту, священник размашисто кропил толпу святой водой. Потом с крестом в руках он встал в проеме каменного парапета, спустившись на одну ступень, и зычно возгласил:

– Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Внимать попу собралось порядочно народу. Иван почувствовал, что господин во френче не обманул – будет что-то интересное. Вокруг Лобного места вплотную друг к дружке теснились сотни три человек. Люд самый пестрый – мужики, рабочие, образованные и даже профессорского вида, простые бабы, интеллигентные дамы, студенты, подростки, солдаты и беспогонные офицеры.

Начало проповеди Иван прослушал – давно отвык от этого занятия. Но неожиданно его зацепило.

– …Теперь нам всем предстоит особо напряженная борьба за веру и Церковь. К тому зовет нас январское Патриаршее послание. Не о политической борьбе мы говорим: Бог с ней! Пусть люди устраивают свою политическую жизнь как им нравится, пусть учатся на своих горьких уроках и ошибках… Но в области веры и Церкви мы, пастыри, должны быть готовы на муки и страдания, должны гореть желанием исповедничества и мученичества, а вы, пасомые, должны составить около пастырей дружину, которая будет бороться за нашу веру…