Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 87)
К обеду дверь откопали бабы, которые встречали их вчера. Опять принесли суп, только не с пшенкой, а с картошкой. Где набрали столько рыбьих голов и куда дели тушки – вот что занимало Йоську, пока он хлебал варево.
После обеда пришел председатель. Сказал, что зовут его Семен Михалыч, как Буденного. Сел за стол, достал из кармана сложенную вчетверо бумагу, разгладил, всмотрелся, стал сначала фыркать, а после – хохотать.
– Это что ж у вас за имена? Куня! Чюня! Как можно девчонку называть чуней? Чюди! Чудик, что ли, дурачок, то есть? Пампук! Почти пердеж! Модня! Шивльдя! Язык сломаешь! По пьяни, что ли, имена надавали? Надя – мужское имя?!
– И женское, – пояснил отец. – Есть же в русском Саша-девочка и Саша-мальчик.
– Ну вот что! – Семен Михалыч хлопнул рукой по списку. Йоська заметил, что указательного пальца у председателя не было. – Вчера было Рожество, а скоро – Крещение. Самое время ваших ребятишек перекрестить. Им тут жить до скончания, навечно вас сюда выслали, поэтому имена детям сейчас поменяем на нормальные. А взрослые – как хотите. Кто из вас разборчиво пишет? А то у меня того… – Семен Михалыч покрутил искалеченной рукой, – ствол в руках разорвало. Горло повредило и вот, палец срезало.
– Я, – вызвался отец. – Я журналист, во время войны служил в штабе дивизии. Называйте меня Гайдаром Петровичем, если хотите.
Идея получить еще по одному имени детям понравилась. Пампука председатель наградил именем Сергей – как у Кирова. Балуд стал Борисом, Цебек Валерием, как Чкалов. Йоська попросил отца записать его Александром, как героя «Двух капитанов».
– Но у тебя же имя не калмыцкое, – тихо напомнил ему отец.
– Правильно мальчонка говорит, негоже, чтобы у спецпереселенца было имя нашего великого вождя, – вмешался председатель. – Пусть будет Санькой.
Про Вовку – что тот носит имя Ленина – Семен Михалыч ничего не сказал. Вовка менять имя не стал. Надин тезка – мальчик – получил имя Коля.
Перекрестив всех желающих, Семен Михалыч занялся подсчетами.
– На тридцать три человека – трое взрослых мужиков, из них только один трудоспособный, – он кивнул на Очира, – да и то ограниченно. Трое старше шестидесяти – балласт. Десять младше десяти – обуза. Шестеро от десяти до пятнадцати. Этих – на зачистку лесосеки. Пятеро – от пятнадцати до семнадцати, парень среди них один, – Семен Михалыч указал на Вовку. – И шесть женщин трудоспособного возраста. Можно поставить на сучкорубку. Бабоньки, – председатель оглядел барак, – кто из вас топором орудовать умеет?
Женщины потупились.
– Они, че, по-русски не понимают? – озадаченно спросил отца Семен Михалыч.
– Понимают. Но если присутствует мужчина, женщины полагают, что он ответит за них.
– Это я одобряю! – Семен Михалыч взъерошил чуб, отчего тот встал, как петушиный гребень. – А то наши бабы через эту войну так распоясались: ты им слово, они – десять.
– Не умеют наши женщины топором работать. У нас вообще запрещено деревья рубить.
Семен Михалыч досадливо крякнул:
– А не сможете валить и рубить – подохнете тут вместе со всем выводком. Никто вас просто так кормить не будет.
Встал из-за стола, окинул взглядом сидевших на топчанах женщин:
– А ну-ка, бабоньки, поднимите свои подолы, я обувку вашу осмотрю.
Женщины опасливо и робко приподняли полы одежды, открывая короткие чуни и разбитые кожаные сапоги.
– Черт-те че! – заключил Семен Михалыч после беглого осмотра. – Без ног останетесь. Наши фрицы вот какую конструкцию тут придумали.
Он достал из вещмешка пару деревянных башмаков без пятки на толстой подошве, к бокам вкруговую была прибита обойными гвоздиками плотная серая тряпка.
– Вырезают прямо из дров. Надевают на носки или портянки, на голяшку наматывают дерюжку, крепят бечевкой, как лапти. Теперь метель, работать все равно нельзя, займитесь изготовлением. Образец я вам оставляю.
Когда председатель ушел, взрослые и дети сгрудились вокруг стола, разглядывая диковинную обувь. Дед сказал, что видел такие башмаки в 1915-м, когда немцев в первый раз выселяли с Дона. Любопытный Йоська-Санька тут же спросил, выселяли ли тогда вместе с немцами и калмыков. Не было такого, ответил дед, а дядя Очир добавил, что калмыки-казаки были в почете, на казаках держалась вся дисциплина в царской армии. Отец тотчас попросил дядю Очира не углубляться, молодому поколению эти сведения ни к чему.
Про башмаки дед сказал, что ходить в них неудобно и холодно, лучше пошить из шырдыков войлочные сапоги-тооку с загнутыми носами, какие носили встарь все калмыки, и велел старухам показать молодым женщинам, как их изготавливать. Из белого шырдыка, в который сначала заворачивали домбру, а потом Розу, выкроили шесть пар тооку: деду, дяде Очиру, отцу, тете Булгун, Вовке и ему, Йоське-Саньке. Не досталось только Наде, ну да ей еще нет десяти, работать она не должна, а на улицу в такой холод лучше и не ходить. Сапоги получились даже красивые: тетя Булгун укрепила швы полосками кожи и подшила кожей подошвы.
Заглянувший назавтра председатель сапогам подивился. Сообщил, что пока дорогу в поселок не расчистят и продовольствие не подвезут, придется им ходить по домам, просить у людей еду или выменивать на вещи, у кого что есть. Может, местным войлочные сапоги понравятся, потому что своих вальщиков в армию забрали, а у кого какие валенки были – износились, истрепались за войну. А может, привлечет мануфактура: отрезы, полотенца, платки – или ножи, металлическая посуда: кружки, ложки, поварешки. Посоветовал, чтобы менять ходили женщины – на мужчин нездешнего вида могут и собак спустить: в большинстве домов на хозяйстве остались одни бабы.
Женщины стали соображать, кто без чего может обойтись, что обменять на продукты. Каждая готова была отдать серебряные наконечники для кос токуги – обереги от нечистой силы, которая, по поверью, цеплялась за женские косы. А чтобы черти беззащитными женщинами не овладели, волосы решили все-таки отстричь. Санька удивлялся, как поменялись со стрижкой лица – будто все взрослые женщины вдруг превратились в состарившихся девчонок. Дед предложил продать свою пару войлочных сапог: его по возрасту на работы не возьмут, значит, ему, как и Наде, теплая обувь особо не требуется.
Утром женщины выбрали из сенной подстилки кое-какую траву: зверобой, душицу, ромашку, набили кастрюлю снегом, вскипятили, сделали пустой чай. В поход по деревне собрались впятером – Сокки идти не могла, у нее был жар. За главную выбрали тетю Булгун, она русский язык лучше всех знала. Санька слышал, как женщины, выходя, бормотали молитвы.
Сколько они отсутствовали, сказать не мог, но ждали долго. Дядя Очир ходил по длинному проходу туда-сюда, прихрамывая и подергивая головой. Отец лежал на топчане с закрытыми глазами, свернувшись калачиком под ватным одеялом. Дед выбрал из сена какой-то травы, набил и запалил трубку. Старшие девочки – ровесницы Вовки, оставшись за хозяек, чистили кастрюли, вытирали столы, подметали пол. Командовала ими Чюня, ставшая теперь Аней. Балуд-Борька и Цебек-Валерка играли в альчики. Звали и Йоську-Саньку. Но Санька отказался. Он перечитывал «Двух капитанов». Вовка опять что-то писал в толстой тетради, время от времени слюнявя химический карандаш, отчего губы стали синими.
Санька спросил брата, что такое он все пишет.
– Стихи! – ответил Вовка.
– Дашь почитать?
Вовка испытующе посмотрел на брата.
– А ты умеешь хранить секреты? – шепотом спросил он.
– Конечно! – без колебаний кивнул Санька.
– Клянись!
– Клянусь!
Вовка раскрыл тетрадь на середине.
– Отсюда и дальше – набело переписанные, а раньше всё черновики, – объяснил Вовка.
Круглый почерк катился по клеткам тетради, точно по косогору.
– Красиво написал, – оценил Санька. – Только не пойму, что здесь секретного?
Вовка тут же выдернул тетрадь из его рук.
– Значит, ты еще не дорос до моих стихов, – сказал он и зарыл тетрадь поглубже в сено. – Дальше тебе читать нельзя.
Санька обиженно пожал плечами, слез с топчана и пошел было к друзьям, но тут за окном послышался яростный лай собак и крики женщин. Дядя Очир заторопился к дверям, Вовка и Санька выскочили за ним в сени. Первой влетела Алта – на вытянутых вверх руках какие-то кишки, из полы тулупа выдрана пара клоков… Последней пятилась Булгун с большим поленом в руке – кинула полено в преследовавшую собачью свору и захлопнула дверь.
– Дотур, дотур варить будут! – радостно загомонили дети. Суп из потрохов у калмыков готовили, когда резали барана.
Кишки тут же сложили в эмалированный таз Уланкиных, и женщины, перебивая друг друга, принялись рассказывать о своем приключении.
Войлочные сапоги деда удалось обменять на ведро картошки, крупной, чистой, пересыпанной песком. Приценивались к шерстяной шали, которая была на матери Цебека-Валерки, предлагали за нее бочонок соленых грибов. Но на грибы мать Цебека не согласилась. Немного заблудились, потому что поселок огромный, и не сразу нашли дорогу назад. Тем более что кругом сугробы не то что по пояс, а по самые плечи. Зато на обратном пути, почти у самого барака отбили у собак свиные кишки, которые хозяйка на их глазах выбросила псам.