Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 88)

Поселок поразил женщин. Дома стоят без всякого порядка, из-за снега не поймешь, где улица, где двор. Есть большие постройки, двухэтажные, клуб, например, и какая-то контора – всё из дерева. Участки у домов просторные, а заборов нет. Лес со всех сторон, и даже рядом с домами – как людям не страшно, серые же, наверное, шастают, как у себя дома. Мальчишкам тут же захотелось прогуляться по улицам: днем же волки спят, никакой опасности, – но боялись прозевать еду.

В приготовлении дотура участвовало все женское население барака. Топили снег, полоскали кишки холодной водой, резали, ошпаривали, снова резали – мелко-мелко. Из сокровенных запасов был извлечен мускатный орех, нашлась и пригоршня соли. Пока дотур варился, Санька весь слюной изошел. Зато потом нахлебался от пуза, еще и картошкой заел. Бабка Нюдля утверждала, что с сапогами продешевили, надо было мешок картошки за них просить. Но все повеселели и впервые после высылки попросили деда сыграть что-нибудь. Дед взял домбру, ударил по струнам, заиграл плясовую. Первыми с нар в проход спрыгнули девчонки. Мальчишки сначала стеснялись, но не утерпели и они. Санька, Валерка и Борька пихались, подначивая друг друга. Потом выскочили разом и стали изображать орлов с раскинутыми крыльями. Женщины танцевали сидя, поводили плечами, притоптывали ногами. Даже больная Сокки выглядывала из-за своего мешка-полога. Отец и дядя Очир сидели на лавке у стола, но в ладоши хлопали и – хядрис! хядрис! – подбадривали танцующую детвору.

Выдохлись раньше, чем дед закончил наигрыш, попадали на нары. Санькино тело дрожало, как после долгого бега, грудь ходила ходуном, сердце просилось наружу. Надо же, так ослабеть за какие-то три недели!

Дед перешел на военную тему. Спел про длинноносых французов, воевать против которых повел калмыков генерал Платов. А потом сказал, что сочинил новую песню.

– Просим, просим! – раздались голоса.

– В черные машины по сорок человек нас затолкали, по сорок человек нас затолкали, сердце кипело в груди… – начал дед.

Отец подскочил со скамьи, словно его ужалили.

– Прошу вас, отец, не надо, – почти простонал он.

Дед резко оборвал мелодию, поднялся, пошел к нарам.

– Ну, на сегодня хватит, – сказал он, укладывая домбру в изголовье. – Спать пора.

Все притихли, разошлись по местам.

Наутро пришел председатель, с ним майор в красных погонах, пришитых прямо к тулупу. Погоны были нововведением – до высылки военные носили кубари на уголках воротников.

Майор только перешагнул через порог, как тут же скривился и заткнул нос:

– Что за вонь тут развели? – прогундел он, не разжимая пальцев.

– За неимением другой еды вчера варили свиные кишки, – громко ответил дядя Очир. – А они, видите ли, плохо пахнут. Не знали, что вы к нам сегодня прибудете, а то бы оставили вам угоститься!

– Как его фамилия? – поинтересовался майор у председателя, кивнув на дядю.

– Чолункин, Очир, – заглянув в бумажку, отрапортовал Семен Михалыч. – Единственный трудоспособный мужчина в списке, – чуть тише добавил он.

– Контуженный и хромой только, – не унимался дядя.

Майор сделал вид, что не слышит.

– Чолункин же вроде партийный, – продолжал он разговор с председателем, как будто вокруг больше никого не было или остальные не понимали русского языка.

– Это брат его партийный, туберкулезник. Который кашляет, – совсем тихо ответил Семен Михалыч. – Чагдаром зовут.

– Пусть одевается и идет с нами, – распорядился майор.

– Гайдар Петрович, слышь, – обратился к отцу Семен Михалыч. – Собирайся, однако!

Отец сдернул с гвоздя шинель, но никак не мог попасть в рукава. Тетя Булгун подскочила, помогла, подала шапку и башлык. Дед замер на краю нар, схватив в кулак свою жидкую бородку. Санька испугался, что никогда больше не увидит отца, и, забыв про обычаи, кинулся, обхватил руками, зарывшись лицом в шинель.

– Папочка! – закричала по-русски Надя. Женщины тут же заголосили как по команде.

– Да не орите вы, – рявкнул майор, – вернется через час.

Вопли оборвались, словно отрезало.

– Слышишь, Александр, – похлопал отец Саньку по плечу. – Засекай время.

Он снял с запястья свои именные часы и надел на руку Саньке, застегнул ремешок на самую последнюю дырочку и шагнул в дверь вслед за начальством.

Время ковыляло, как стреноженная лошадь. Друзья пытались отвлечь Саньку, предлагали поиграть в домино, но он не мог оторвать взгляда от стрелок часов. Женщины печально сидели на нарах, перебирали пожитки. Дядя Очир взял топор и принялся колоть поленья на мелкие щепки. Скоро у печки выросла целая гора растопки. Дед яростно грыз потухшую трубку. Вовка достал закопанную в сене тетрадь и снова в нее уткнулся. Надя то и дело дергала Саньку за рукав, спрашивала, не прошло ли время. Санька злился и задирал руку, на которой тикали отцовские часы.

Когда время истекло, Санька громко оповестил всех. В ту же минуту под окном запел снег, распахнулась дверь в сени, и отец вошел в барак, держа в руках холщовый мешок.

– Слава бурханам! – раздались негромкие возгласы.

Отец осторожно положил мешок на стол. Внутри загромыхало что-то твердое.

– Там хлеб, – объяснил он. – Настоящий, пшеничный, но мерзлый. Из района привезли. Мне выдали десять буханок. По норме: взрослым иждивенцам – четыреста граммов, детям до четырнадцати лет – двести. Работающим – шестьсот, но у нас таких пока нет.

Хлеб! Настоящий! Белый! Все повеселели. Только отец не выказывал радости. Тихо снял шинель, шапку и сапоги, лег на топчан, закрыл глаза. Санька подошел, вложил отцу в ладонь часы. Тот открыл глаза и улыбнулся. Но улыбка была вымученная.

Буханки разложили на камни вокруг печки. Запах печеного хлеба заполнил весь барак. В животе у Саньки заурчали голодные собаки. Он бы сейчас, кажется, целую буханку один проглотил, а ему достанется лишь пятая часть. Обидно: ему полагалось всего 200 граммов, как маленькой Наде, а Вовке – 400. А по росту они с Вовкой почти одинаковые.

Тетя Булгун словно услышала его мысли, присела рядом, прошептала:

– Я с тобой поделюсь.

– Спасибо, тетя! – чувствуя, что краснеет, еле слышно поблагодарил Санька.

Хлеб каждый ел на свой манер. Кто-то отщипывал крохотные кусочки и долго сосал. Кто-то крошил в чашку с горячей водой и хлебал размокшую тюрю. Отец и дед от своих порций отделили по кусочку, отдали тете Булгун на сухари.

– А нам каждый день такой хлеб давать будут? – спросила мать Борьки Куня, имя себе не поменявшая.

– Вообще-то положено каждый день, – ответил отец, – но сами понимаете: дорога до райцентра неблизкая, метели частые, а в поселке еще детский дом – больше сотни ртов. И мы вроде как за хлеб с сиротами соперничаем. Завтра всех трудоспособных вывезут на лесосеку. Работа тяжелая, непривычная. По пояс в снегу. Мне банку гусиного жира выдали: лица мазать от обморожений. Утром на стол поставлю. – Отец предупреждающе поднял палец: – Смотрите, дети, есть этот жир нельзя, это лекарство!

Дети с пониманием закивали, женщины взялись за одежду: к завтрашнему дню вместо загубленных прожаркой пуговиц надо было пришить завязки. И все завидовали меховым рукавицам, которые смастерила тетя Булгун из Розиной шубейки.

Санька лег пораньше, но никак не мог заснуть, волновался, будут ли ему выдавать рабочую пайку хлеба в 600 граммов? Или для работающих подростков другие нормы выдачи? Хотел было спросить отца, но тот о чем-то тихонько разговаривал с дедом, и Санька не смел прервать беседу. Когда дед с отцом переходили на русский, это всегда означало, что разговор серьезный и в калмыцком может не хватить слов. Он вовсе не хотел подслушивать, но так уж вышло.

– То есть ты над нами всеми теперь надзиратель? – услышал Санька шепот деда.

– Парторг, – уточнил отец. – Проводник политики партии и правительства.

– И, с другой стороны, ты наушник.

– Сексот, – поправил отец.

– Кто-кто?

– Секретный сотрудник НКВД.

Дед замолчал. Заскрипели нары. Услышанное не укладывалось в голове Саньки.

– То есть ты будешь на всех доносить? – снова зашептал дед.

– Докладывать, – опять поправил отец. – Я сначала категорически отказался. А майор мне: «Ну, что ж, брат у тебя контра, не подойдет, придется отца твоего вербовать. Не баб же на это дело подписывать». А я ему: «Отец у меня слабовидящий. Не сможет вам донесений писать». Это я чтобы он не вздумал на вас, отец, давить. «Значит, все-таки придется баб привлекать, – говорит майор и подвигает мне список. – Отметь мне грамотных». А из женщин только наша невестка может писать по-русски. И как я представил, что ее обрабатывать майор начнет, не по себе стало. Думаю, лучше уж буду делать это сам, чтобы ущерба людям был минимум.

Сердце у Саньки забилось так, что казалось, дед и отец слышат его грохот. Отец согласился доносить этому толстощекому майору… на кого? На Санькиных друзей? На их матерей и бабушек? На своего старшего брата и его жену? На своего отца?!

Шуршание соломы, скрип нар, опять шепот деда:

– Да, попал ты… А за сексота доплачивать будут?

После паузы отец ответил:

– Мне такой вопрос в голову не приходил.

– А ты спроси. Никакой кусок лишним не будет.

Той ночью Санька так и не заснул, все думал, а как бы на месте отца поступил он?..

Утром, чуть развиднелось, за окном заурчал грузовик, громко засигналил. Санька быстро сглотнул чай, зацепил пальцем из банки немного жира, растер по лицу, а остатки слизал: руки ведь не обморозятся, рукавицы у него всем на зависть.