Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 89)

– Простите, дети, что не могу пойти с вами, – горько обронил отец. – Будьте внимательны там в лесу, держитесь вместе. Слушайтесь команд старшего. На лесоповале, как на минном поле, – ошибка или ротозейство могут стоить головы.

Тетя Булгун сунула Саньке в карман маленький сухарик. Дядя Очир вышел первым, за ним поспешили по проходу женщины и подростки.

До лесосеки ехали – людей перетряхивало, словно бочонки лото в мешке на удачу. Цеплялись за что могли в темноте крытого кузова, но все равно болтались от борта к борту и ударялись коленками, плечами и лбами о борта и стойки. А когда машина остановилась и все наконец вылезли, чуть не оглохли: вокруг рокотали, лягзали гусеницами трактора, визжали пилы, скрипели погрузчики, пыхтели обледенелые лесовозы. Делянка выглядела как зимнее поле после танкового боя. Вместо тел убитых тут и там лежали рыжие бревна. Пылали огромные костры размером с горящие танки, снег перемешан с песком, щепой, корой, мелкими сучьями и хвоей…

Все растерялись, поневоле сбились в кучу. Шофер – парень с бесцветными глазами и белесыми ресницами – вылез из кабины и знаком показал: идите за мной. Завел их в какой-то домик, на двери которого была прибита картонка с надписью: «Нарядная», но ничего нарядного внутри не было, да и никого не было. Напротив входа стоял большой сосновый стол, на ножках еще проступали потеки смолы – Саньке тут же захотелось оторвать кусочек и положить в рот. Над столом – портрет вождя и ниже лозунг: «Выше знамя советской лесозаготовки!». Лозунг сиял свежестью, как и стол. У портрета Сталина была подновлена серебрянкой рамка. Вдоль стен желтели лавки – длинные и широкие струганные доски, поставленные на три чурбака. Санька еще никогда не видел таких большущих досок. На стенах висели сделанные вручную учебные плакаты, сильно выцветшие, кое-где порванные и кое-как подклеенные. На плакатах картинки: как правильно срубать дерево и рассчитывать угол его падения, как удалять сучья, как распиливать ствол и как транспортировать. Длинное бревно называлось хлыстом, пень – комлем, куча сложенных бревен – штабелем. А еще нарисованы были деревянные кругляши, которые нужно колоть на коротенькие чурочки, только Саньке непонятно было, зачем так мельчить.

В нарядную заскочил какой-то вертлявый человек в белом тулупе. За ним косолапо ввалились два бугая, у них тулупы были черные. Разболтанной походкой вертлявый прошел к столу, стянул с головы лохматую волчью шапку. Под шапкой обнаружилась буйная копна рыжих волос. Бугаи встали у стены справа и слева от портрета Сталина как почетный караул.

Опершись о стол костяшками пальцев, вертлявый с веселым любопытством осмотрел ожидающих.

– Ба, вот пополнение, так пополнение! – хохотнул, обнажая гнилые зубы. – Ну, граждане предатели, занимайте места, – гнусаво растягивая слова, предложил он.

Люди сели по обычаю: женщины и девочки слева от стола, мужчины и подростки – справа. Вертлявый, шевеля губами, пересчитал всех.

– Значит так! – звучно цвыкнул углом рта. – Я начальник этой лесосеки. Зовите меня «гражданин начальник», – он обвел глазами присутствующих. – Эй, чучмеки и чучмечки! Твоя моя понимай?

– Мы не чучмеки. Мы калмыки. И предателей среди нас нет.

Это был голос Вовки! Все: и дядя Очир, и женщины, и подростки – оторопело повернулись. Вовка нарушил правило старшинства. Если кто и мог отвечать начальнику, то только дядя Очир. Но Санька понял, почему Вовка так поступил: у него самая правильная русская речь. Дядя Очир укорачивал слова на калмыцкий манер, глотая конечный гласный. Да и звук «ф» никогда ему не давался, поэтому, когда его спрашивали про его специальность, он говорил не «шофёр», а «шопёр».

Начальник не моргая уставился на Вовку:

– Ты че, пацан, самый умный, что ли? Чей это щенок?

– Это мой племянник, – подал голос дядя Очир.

– Так научи его не лезть поперек дядьки! – потребовал начальник.

– Он все правильно сказал. Мы калмыки. Но не предатели.

– Ты еще скажи, что вас сюда по ошибке запендюрили.

– И скажу… Путаница случилась в мозгах наверху.

– Ну, хватит базарить! – оборвал начальник. – Я понял: вы дохлые, но выступные. Надеюсь, бабы у вас покладистые. Тут говорят, что у калмычек щелочка не как у всех, а поперек. Правда, что ли?

И гражданин начальник опять гнусаво захохотал, обнажая пеньки бывших зубов.

– Поставлю их чурочку пилить, – добавил он, обтерев слюну тыльной стороной ладони. – Вжить-вжить, вжить-вжить, – сжал кулак и показал рукой движение пилы. На тыльной стороне ладони синела татуировка – восходящее солнце.

– Ладно, – начальник разжал пятерню, растопырил пальцы. – Вас сейчас разведут по точкам. А вот эта краля, – развернулся и ткнул пальцем в тетю Булгун, – пусть останется здесь, пол подметет и приберется.

– Это моя жена, – жестко произнес дядя Очир.

– Да? – начальник, казалось, обрадовался. – Она жена, а я начальник. А ты иди, вали лес.

Санька чувствовал, что происходит что-то нехорошее, только не мог понять что. Вроде бы прибраться в этом сарайчике – нетрудное дело.

– Я никуда отсюда без нее не пойду! – уперся дядя Очир.

– Пойдешь! – процедил сквозь зубы начальник. – А то мои архаровцы вынесут. И скажи спасибо, что не вперед ногами.

Тетя Булгун переводила полный ужаса взгляд с начальника на мужа и обратно. Остальные женщины опустили глаза в пол и, казалось, не дышали. Девчонки прижались к матерям и спрятали лица за их спины.

– Ну, что сидим, чего ждем, шалавы синежопые? – заорал вдруг начальник. – Всех, кто не будет подчиняться, ждет каторга! – И хлопнул в ладоши так, словно щелкнул кнутом.

Женщины вскочили и, таща за собой дочерей, устремились к двери. Мальчишки все как один остались сидеть, смотрели на дядю Очира, ожидая его распоряжения.

– Идите, ребята! – глухо произнес дядя Очир по-калмыцки. – Тут взрослые дела.

Перед тем как выйти, Санька быстро оглянулся. Лицо дяди Очира было зеленым, как у богини Тары. Гражданин начальник скалился, а бугаи криво ухмылялись. Санька выскочил на улицу, Вовка следом. Глаз у Вовки подергивался, будто он подмигивал. Первый раз с ним такое случилось, когда немцы уводили с их база корову. Тетя Булгун тогда держала Вовку за плечи, а сама беззвучно плакала, закусив уголок ситцевого платка. А теперь тетя Булгун не могла помочь племяннику. Она сидела там, внутри, словно приросла к лавке, вцепившись обеими руками в толстую доску.

У крыльца стояла большая, похожая на мужика тетка в стеганых брюках и фуфайке. Вокруг нее, как цыплята вокруг наседки, сгрудились калмычки.

– Опять, кровосос, измывается! – бессильно произнесла стеганая и развернулась спиной к крыльцу. – Айда за мной, горемычные, неча тут души-то травить. – И повела всех за огромный штабель бревен.

Мальчишек дожидался у крыльца долговязый парень, очень похожий на шофера, привезшего их на лесосеку, такой же выбеленный, как соль на Маныче. Он сделал перекличку по списку, который достал из кармана штанов.

– Сейчас я опьясню, что фы толжны телать на телянке, – долговязый указал на дымящийся вдали, как паровозная труба, и стреляющий угольками костер. – Щепу, кору, мелкие фетки сопираете в кучи и потшикаете. Слетуйте са мной! – скомандовал он.

Дверь нарядной вдруг распахнулась настежь, и бугаи за руки за ноги вынесли дядю Очира, раскачали и кинули с крыльца в грязное снежное крошево.

У Саньки внутри все оборвалось и заныло, словно это он упал с высоты на твердую землю. Дядя Очир кое-как приподнялся, опираясь на руки, присел и закричал так страшно, что Саньке показалось, от этого крика кровь его стала густой, как кисель, и он сейчас умрет. Но вспомнил про пайку в 600 граммов, про морозные узоры на окнах, про мечту стать полярным летчиком и решил еще пожить.

Они с Вовкой подбежали помочь дяде – он оттолкнул их руки, с трудом, но поднялся сам и поковылял прочь. Идти за ним было нельзя, это значило бы покинуть рабочее место без уважительной причины. А уважительной причиной здесь считалась серьезная травма вроде перелома или смерть. Других не было. Так сказал долговязый.

Вовку как самого старшего из несовершеннолетних долговязый назначил бригадиром. Это его немного взбодрило, он больше не моргал. В сарайчике с названием «Инструментальная» одноглазый заведующий выдал под его ответственность два топорика и ножовку. Сказал, чтоб берег пуще глаза. Это было даже смешно: как будто сам заведующий однажды инструмент потерял.

Работа была несложной, если бы не глубокий снег. Присыпанные ветки приходилось вытаскивать, ноги увязали в снежной каше на пути к костру. Фридрих – так звали долговязого – объяснил, что нужно обходить желтые наплывы – там под снегом били незамерзающие ключи, ухнешь в снежную кашу – по пояс мокрым будешь. Костры больше дымили, чем горели, дым ел глаза. Зато вся одежда на Саньке пахла вкусно, как копченое сало.

А в середине дня раздался стук молотка о рельсу. Разом замолкли все пилы и топоры. Люди спешили под навес, где две поварихи зачерпывали из огромного котла ярко-красный суп и разливали по алюминиевым мискам и консервным банкам с завернутыми краями. Санька с Вовкой такой суп ели в «Артеке» и знали, что он называется борщ, а Борька с Валеркой и другие ребята пробовали его в первый раз и очень удивлялись, до чего же вкусно! И сладко, и кисло одновременно. Каждому выдали по ломтю хлеба, Санька хлеб спрятал в карман: на вечер. Дяди Очира на обеде не было.