Наталья Илишкина – Улан Далай (страница 86)
Сани подали прямо к бане. Дуги и оглобли были разрисованы кругами, цветами и веточками: красными, синими, зелеными – нарядные, праздничные повозки, словно на свадьбу. Только вот лица у мужиков-возниц мрачные. Они косились на калмыков опасливо и, пришептывая «Осподи, упаси, осподи, упаси», троекратно крестили каждого, кто к ним садился. Йоська заметил, что у их возницы под ногой топор, а к веревке, обмотанной вокруг пояса на манер ремня, приделан кожаный чехол, из которого выпирала костяная рукоятка большого ножа. Наверное, от волков.
Троих мужчин Чолункиных распределили по одному на сани. Йоська, Балуд и Цебек залезли в повозку вместе и постарались зарыться поглубже в солому. В соседние сани к дяде Очиру села тетя Булгун с Надей. Туда же положили и сверток с Розой, веселая ткань скрывала смерть от живых. Стыдно, но Йоська был рад, что тело Розы положили не с ними. Чистому, почти сытому, согретому баней, под безоблачным, пусть и холодным небом, среди сине-белого искрящегося снега Йоське очень хотелось жить.
Лошади тронулись, полозья заскрипели, а потом и запели; обоз побежал по накатанной, затрушенной соломой и мелкой щепой дороге вперед, к чернеющему лесу, плотной стеной заслонявшему горизонт, к которому медленно сползало январское солнце. Казалось, из-под телеги доносится знакомый мотив. Эту песню часто исполняли до войны по радио. Йоська тихонько запел:
подхватили Цебек и Балуд.
Возница резко обернулся:
– А ну, кончай горлопанить, ироды! Ветра им подавай! Накликаете!
Мальчишки замолчали на полуслове, вжались в солому.
То и дело прикладывая рукавицу козырьком к глазам, возница посматривал на клонившееся к закату солнце.
– Ить задует к ночи ветряка, – мрачно бормотал он. – Попадем в беду по вашей милости.
Обоз нырнул под полог леса – сразу стало сумрачно. Лес вблизи выглядел неприглядно. С нижних веток долговязых сосен свисали сухие косицы серо-зеленого мха, напоминавшие отрезанные из-за вшей девчачьи волосы, ломались, падали на проторенную дорогу, на сугробы по обочинам… Сани ехали все быстрее – и лес пробегал мимо сплошной неразличимой стеной. Йоськина голова потяжелела, стала клониться, он не заметил, как задремал.
Проснулся от крика возницы:
– Давай, давай, милая, не боись, я сам дрожу!
Веки Йоська разлепил с трудом – спаялись на морозе. Он лежал на телеге навзничь, над ним густо алело закатное небо и, как щетки на ветровом стекле машины, туда-сюда ходили верхушки деревьев. Лес трещал, скрипел, стонал, ухал, крякал. В лицо сверху летели колючие сосновые иголки и лохмы мха. На мгновение показалось, что Йоська внутри огромного костра, только не горячего, а холодного. Приподнялся, осмотрелся. Возница махал согнутыми в локтях руками, как озабоченная квочка крыльями, щелкал вожжами, приободряя испуганную лошадь. Было страшно и красиво, красиво и страшно одновременно. Йоська понимал, что, если хоть одна из этих громадных сосен рухнет на их телегу – всем конец. Ощущение беспомощности перед невидимыми и непонятными разуму силами оглушило его. Наверное, капитан Татаринов так же чувствовал себя после крушения шхуны. Но надо оставаться спокойным и уверенным в любых условиях, напомнил себе Йоська. Он закрыл глаза и снова заснул.
Пробудился от внезапной неподвижности. Сел озираясь. Санный поезд стоял гуськом у наглухо закрытых ворот какой-то деревянной крепости. Хоть и наступила темнота, но видно было хорошо, потому что въезд освещался мощным прожектором. Где-то внутри тарахтел дизель. Наверху по углам укрепления высились башенки, на каждой по охраннику с ружьем. Ветер, казалось, пытался сдуть их вниз – охранники, сопротивляясь, держались за поручни.
Старший возница крикнул, обращаясь к одному из них:
– Здоров, Никифор! Доложь начальнику: мы вам тридцать трех доходяг привезли.
Охранник склонился вниз, внимательно разглядывая повозки:
– Здоров, Матвеич! Доходяг у нас и своих хватает. А где ж конвой?
– Не выдали нам нынче конвою, – развел руками возница.
– Без конвоя – это не наши, – часовой замахал рукой, будто отгонял от себя ветер. – Ссыльнопереселенцы, поди. Вези их в поссовет.
– Дяденька, а это что за укрепление? – вежливо поинтересовался Йоська у разворачивавшего сани возницы.
– Лагерь для врагов народа. Вы же враги? Вот мы вас и привезли по назначению. А вас брать не хотят.
Йоська задохнулся от гнева.
– Мы не враги, мы трудовые ресурсы! Я пионер, мой брат – комсомолец, а отец – партиец. К тому же орденоносец.
– И, милок, у нас тут таких идейных пруд пруди. Вон за той стеной, – возница указал на крепость, – старые большевики, сталинские соколы… Вместе с белогвардейцами и троцкистами лес валят, куют победу.
Йоська не поверил. Что-то путает этот возница. Но больше вопросов не задавал.
Вскоре подкатили к какой-то избе. Над входом, раскачиваясь на ветру, танцевала тусклая лампочка – не чета лагерным прожекторам. На крыльцо вывалился здоровенный верзила в распахнутом полушубке, в руках керосиновая «молния». Вообще, местные люди все были очень крупные, и рост у всех – будь здоров.
– Спецпереселенцев ожидаете? – спросил старший возница.
Не отвечая на вопрос, здоровяк пробежался с фонарем вдоль повозок.
– Господи, кого вы мне привезли! Зоосад какой-то! Что я с ними делать буду? Чем кормить? – Голос у верзилы был тоненький и сиплый, а горло перемотано бинтами. – Только-только ленинградский детдом на довольствие поставили, сколько я за это снабжение с районом бился! Мы же хлеб не выращиваем! Он у нас привозной! А тут еще обуза! Мне работники нужны, а не нахлебники! Вальщики леса! А эти, поди, и деревьев никогда не видели!
– Таких, как здесь, не видели, – подал голос из передних саней отец.
– Мы люди подневольные, – стал оправдываться возница. – Нам сказали везть сюды – мы и привезли. Куды сгружать?
– К бараку, где кулаки раньше жили, езжайте. Там бабы, должно быть, уже прибрали. С утра колготились, – председатель поссовета подошел поближе к старшему вознице. – Только прежде, чем этих запускать, дай бабам уйти. Страшатся они. Слух прошел, что людоедов везут.
– Про людоедство не знаю, – возница оглянулся. – При нас только картошку ели. Но привезли с собой трех мертвых ребятишек.
Йоська увидел, как отец порывисто шагнул из саней навстречу здоровяку. Рядом с ним отец выглядел совсем маленьким и хлипким.
– Гнусный поклеп! – закричал отец. – Мы такие же люди, как и вы! Нормальные люди!
– А мертвяков зачем за собой таскаете? – просипел председатель.
– Чтобы похоронить по-человечески! Среди них моя дочь, – голос отца дрогнул.
– По-человечески – только весной, как земля оттает, – председатель для убедительности попинал ногой наледь у крыльца. – У меня, знаешь, сколько детдомовских мальцов в снегу у кладбищенской ограды зарыто? У-у-у! И смекаю, еще сколько-то до апреля не доживет. Хожу по домам, упрашиваю взять Христа ради на прокорм, до лета только. Да люди и сами едят вприглядку, боятся до зелени не дотянуть…
Барак чем-то напоминал вагон-теплушку, только в три раза больше и в полтора выше. И окна высокие, хоть кое-где и забиты вместо стекол фанерой. Посередине стояла печка из железной бочки, обложенная камнями. Дверь из барака открывалась не наружу, а в сени. Сена в сенях не было, но лежали дрова и стояло ведро, которое называли «поганым». Сверху на дрова и сложили мертвых детей. Встречавшие бабы предупредили, что тут бегают «норки», могут открытые части у покойников погрызть. Ну, Роза вся запеленутая, поэтому не страшно. Странные названия у местных зверей.
От печки к двери тянулся длинный стол с лавками по обеим сторонам. На шестке стояла здоровенная алюминиевая кастрюля с закопченными боками, и пахло от нее рыбой и еще какой-то травой, отец сказал – укропом.
Чолункины заняли нары у печки. Никто не возражал: мужчины всегда получают лучшее. Так повелось. Так принято. Тем более это уважаемый джангарчи. Тем более партийный кадр и орденоносец. Тем более, что кроме как у Чолункиных мужчин в бараке не было. Сокки отвели самый дальний угол, занавесили его мешками – только что родившая женщина считается грязной, ей неделю к людям выходить нельзя. Старухи-повитухи разместились возле.
В кастрюле оказался суп из рыбьих голов, немного заправленный пшенкой. Бузавы вообще-то рыбу не жалуют, но голод не тетка. Проглотили все, что можно было сжевать: похожие на белесые горошины вываренные глаза, коричневые жабры и жидкий рыбий мозг вместе с хрящами. Выхлебали суп, вылизали миски – ни одной пшенной крупинки не оставили. Дед сказал, что когда-то давным-давно калмыки так посуду мыли – не водой, а языками. Йоську передернуло: как противно!
Ветер завывал всю ночь, свистел в окнах сквозь неплотно пригнанную фанеру. Но по сравнению с вагоном барак был настоящим жильем: на нары щедро навалено свежее сено, волоски в носу не смерзались от холода, и не надо жаться друг к другу – можно вытянуться в полный рост под своими одеялами.
К утру похолодало – выстыла печка. Но ветер утих, и снаружи воцарилась оглушающая тишина. Такой тишины Йоська не слышал никогда ни в городе, ни на хуторе. Окна будто затянуло белой тканью, а поверху разрисовало диковинными узорами необыкновенной красоты. Оказалось, ночью так мело, что дом завалило снегом чуть не по самую крышу.