Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 8)

Рябь неяркого солнца, ветер, шелест дождя, постукивание дятла, трели на флейтах каких-то раньше всех просыпающихся птиц – ласково ложились под спину с первыми лучами каждого нового дня. Он чувствовал это даже во сне: легком, чутком, как воздух этого края. И туда же – словно свившая гнездо птица на лугу с разнотравьем – впархивала музыка.

Проступая из Земли росой, музыка доносилась отовсюду – земля вибрировала плывущими по всем направлениям, вездесущими, как ветра звуками: играли гитары, флейты, барабаны, цимбалы, губные гармошки. Разносились разбавляемые обрывками речей и смехом песни. Рок, панк-рок, бардовская песня, регги, фолк, пение ролевиков, как и разнотравье, не вызывали ни малейшего диссонанса. Сюда же вплетались практически непрерывные киртаны кришнаитов, стоянка которых располагалась невдалеке. Как ни странно, этот постоянный фон из музыки ничуть ему не мешал, хотя дома он, бывало, уставал от одного прослушанного диска.

Усиливаясь к вечеру, все это мало-помалу смолкало часам к трем-четырем ночи, а через два часа в этом северном краю, где в три-четыре часа было еще не темно, – уже наступал рассвет.

Однажды один из музыкантов пел целую ночь.

Он был лидером только накануне приехавшей самодеятельной рок-группы из Шуи. Встав на краю утеса над рекой, он перебирал и перебирал до рассвета струны мощной, испещренной надписями 12-струнки и истово-задумчиво, как в последний раз в жизни, на что-то жаловался темнеющим внизу водам. А его товарищи спали, просто положив головы на рюкзаки, тут же, на берегу.

Когда же рассвело, от речки приплыл туман и парень, замолчав, еще долго стоял в нем, как в белой простыне. – Молодой человек, отбой! Идите выпейте чаю, – сказала ему в спину какая-то не выспавшаяся девушка и парень, как очнувшись, покорно отправился за ней к костру, который еще предстояло разжечь.

Годар хорошо запомнил тот день. Тогда его, тоже почти не сомкнувшего до утра глаз, что нисколько не лишило его тихой бодрости и воздушности в каждой клеточке тела, ноги словно сами собой повели на, как он думал, пустующую в этот час поляну на Кругу. Но, мимоходом поздоровавшись с несколькими тоже куда-то бредущими в самые разные направления призраками, он вышел прямо к чистящему на поляне котел Илу. Полукругом рядом с ним сидели за сим сосредоточенным занятием еще две девушки и парень.

Еще один парень сидел метрах в трех от компании в позе лотоса, подставив под лучи розово-малинового солнца лицо с повязкой на глазах. Изюминкой этой молчащей, похожей издали на скульптурное изваяние компании были черные повязки на глазах.

Кроме парня-йога, в повязках были и девушки, что, впрочем, не мешало им ловко управляться с котлом. И только один из парней – он сразу подозрительно покосился на Годара – сидевший рядом с невозмутимо поздоровавшимся и предложившим ему жестом присесть Илу – как и босс, повязки не носил.

Годар машинально взял с земли тряпку и тоже подключился к работе. Все молчали.

Видимо, чувствуя его неловкость, Илу любезно сказал тихим голосом, обращаясь к одной из девушек:

– Маечка, не торопись. Старайся больше вслушиваться в себя, а не в котел. И чувствуй, просто чувствуй – руки, материал. Забудь про то, что у тебя нет зрения. Теперь видят руки – с этим нет проблем. Сколько ты уже в повязке – почти двое суток? Завтра мы ее снимем и ты удивишься, каким первозданным станет мир перед твоими глазами. Тысячи оттенков, к которым мы так привыкли, что не обращаем на них ни малейшего внимания, вновь вспыхнут после того, как мы добровольно оторвались от них, всеми своими красками – и не только природными, но и теми, что проступят из нас изнутри. Эти шурчащие тихим ручьем поясняющие слова предназначались и для него. Годар старался не встречаться с Илу взглядом, хотя и украдкой поглядывал в его лицо. Сколько раз он видел это лицо в минуты радости, раздумья, мысленного полета, озабоченности. И неизменно его сопровождали внешняя невозмутимость и глубочайшее внутреннее спокойствие. Даже когда люди Радуги подшучивали над ним, а то и прямо бросали обвинения в попытках руководить ими – а Радуга была по определению самоорганизующейся коммуной, подчиненной самому Господу Богу – Илу, опустив глаза, невозмутимо продолжал делать и говорить свое.

Впрочем, ему не мешали – организация ужинов, медпункта, быстрая помощь при разных ЧП, прием исповедей (если вдруг возникала у кого такая потребность – по причине внезапно пробудившейся совести) – все это было с удовольствием возложено на его плечи.

В личные дела Илу не вмешивался.

Во всем же остальном – был со всеми на равных.

И тем не менее от него веяло загадочностью.

Годар важно было знать, такой ли Илу на самом деле внутри, каким – пусть и несколько более бледным, или, напротив, ярким отражением – проявляет себя наружу. Потому что если Илу не таков, то, может, не таковы и другие люди Радуги, и тогда все, что он видит и чувствует, будет смято внутри и станет трудно дышать… Он наглядно представил этот страшный удар под дых в виде внезапно влетевшего ему в живот мячом-глобусом земного шара. Который, корчась, придется потом так и носить внутри – кружащийся с дымом и ревом в животной тьме и все там рвущий, безжалостно ищущий выхода.

Поэтому Годар вскоре, не попрощавшись удалился, и побрел просто туда куда несли его ноги – дальше.

Этим принципом бессознательно руководствовалось на Радуге большинство. Все старались во имя друг друга и связывающего их общего дела следовать в первую очередь своим личным побуждениям.

А интуитивная способность чувствовать их была тут у всех на порядок выше, чем в обычном мире.

Но уйдя за черту Круга, Годар все-таки оглянулся.

Горело чистым светлым пламенем Сердце Радуги – сучья в костре на поляне ровно потрескивали и видны были в еще темноватом воздухе рассвета разлетавшиеся светляками искры. Колыхалось на длинном шесте семицветное Знамя Радуги. А Илу пристально смотрел ему вслед…

Отвернувшись, Годар вошел в лес.

К нему опять вернулось умиротворение. Ведь тут, в лесу – вокруг десятков маленьких костров-сердец – спали в многочисленных палатках ненадолго отключившиеся от вечного Утра люди из всех концов России.

Да, он знал, что на Радуге есть немало простых отдыхающих – приехавших просто провести недорогой отпуск на природе. Или просто любопытных до всего студентов. А также жаждущих найти свою вторую половинку. Или – хоть партнера для утех на сезон. Таких было видно сразу.

Еще выделялись пресытившиеся люди – они были в системе хиппи много лет и считали, что познали ее и внутри и снаружи и ничего уже особенного не ждали, кроме слегка греющего кровь любопытства и почитания со стороны юной поросли. А их в насмешку называли в глаза или за спиной – олдовыми. Но не настоящими олдовыми, каким был тот же Илу, а как бы олдовыми. В норме же под этих словом подразумевалось, что человек был в системе уже очень давно и может быть примером для других.

И все-таки тут были не только они.

На некоторых палатках висели не только раскрашенные самодельные плакаты с уморительными названиями типа «Здесь живет Рыба-пила», но и указатели городов: Белгород, Нижний Новгород, Пермь, Екатеринбург, Казань, Ярославль, Калуга… Были здесь и киевляне, харьковчане, одесситы – они тоже любили русскую Радугу, хотя в Украине была в Карпатах своя – ее называли «Шипот». И хиппи-россияне тоже ездили на «Шипот».

Среди всех этих людей уж хоть кто-то да был настоящим. И даже если вдруг окажется, что Илу позер и притворщик, то – в сущности, какое ему до этого дело? Он просто будет стараться становиться внутри таким, каким старался казаться снаружи Илу (а тот, скорее всего, и не старался).

Во всяком случае, два его приятеля, с которыми он подружился, уж точно были если и не самые шумные и выделяющиеся явными талантами, то – людьми хорошими. С первым из них – его звали Бемоль – он познакомился по дороге на Радугу. Тот молча забрал у него рюкзак, появившись как из ниоткуда, когда Годар отсиживался у родника, пытаясь успокоить тахикардию – 20 километров с грузом даже по равнинному лесу были для него с непривычки невероятно тяжелы.

Этот парень в старой солдатской гимнастерке взял его рюкзак под мышку и нес, пока тоже не выбился из сил, поскольку на спине у него покачивался еще и свой. Возвращая рюкзак набравшемуся сил Годару, он с улыбкой сказал: – Ну, брат, теперь дальше ты… Там немного уже осталось. И – примкнул к двум вынырнувшим из-за поворота двум другим путникам. Все трое, бросившись друг к другу с распростертыми объятиями, шумно расцеловались и вскоре опередили его. А потом показался и лагерь за рекой. Второго приятеля звали Человек из Электрички из Пензы – именно так. Люди Радуги без возражений принимали, не преуменьшая их, все имена, под какими предпочитали слетаться путники. Этот же путник и вправду долго ехал на электричке, точнее, на пяти электричках – и все для того, чтобы приехать на Радугу практически без затрат на дорогу. Он успевал перейти в другой вагон за секунду до того, как в него войдут контроллеры. Таким железнодорожным автостопом пользовались тут многие, некоторые и до Крыма доезжали на «собаках» – так тут называли электрички. В Крыму же у людей Радуги были свои давно облюбованные места, которые они очень любили посещать, устраиваясь там тоже практически бесплатно.