Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 6)

У хиппи и просто сочувствующих им – во вторую категорию входила обширная околохипповская тусовка, представлявшая обычную интеллигентную молодежь, чаще студенческого возраста – глаза были удивительные: распахнутые и в то же время кроткие, но не потупленные, а, напротив – охочие до жизни, ко всему любопытные. Но не к тому, что могло добавить соли, сахара и перца, а к вещам естественным. Они умели извлекать вкус из будней и, вскрыв их потенциал, как бы выворачивали их изнутри наружу. Каждый их шаг был органично связан с постоянно бившим изнутри цветным музыкальным фонтаном – праздником.

Панки же и примыкавшая к ним околопанковская тусовка – как правило, тоже из интеллигенции, многие из представителей которой учились в вузах, но почему-то делали вид, что они – люди малограмотные, напротив, любили этот бьющий до небес фонтан вечного праздника хиппи, как бы выкрутив спрятанную в нем лампочку для подсветки и придирчиво рассмотрев ее со всех сторон, обратить снаружи внутрь. Это были мастера критики и сарказма. Но – и это было самое удивительное! – хиппи не только добродушно терпели своих критиков, но и с удовольствием привечали их, поселив как равных на собственном главном фестивале. Хиппи очень хотели знать правду о своих слабостях и никогда не застаиваться.

Панков выдавали в первую очередь их глаза – чуть настороженные, с затаенной внутри болью, которую они старались перекрыть бравадой. Сразу возникало желание прижать их к груди и налить им компота. И, разговорив, невзначай выдавить гнойник, образовавшийся в так сильно болеющих за человечество душах от того, что они вытягивали, взяв на себя, из него нечисть. Снять с обтрепавшегося прикида – репьи в виде металлических шипов и иголок. Расслабить, в общем, добровольно наложенные на себя цепи.

Но это он сейчас рассуждал немного с точки зрения хиппи. А как оно было на самом деле – оставалось для него в неведении.

Годар проник, раздвинув кусты, к костру, где пели, передавая друг другу гитару, бардовские песни.

Глаз его узрел свисающие с ели на длинной серебристой цепочке часы. – А сколько сейчас времени?.. – непроизвольно пробормотал он, сделав к ели движение. Кто-то из ребят тут же полуобернулся и, поймав часы в ладонь, как рыбку, бережно передал их ему в руку.

«До горла» – прочитал он электронный текст на циферблате без стрелок. «Вот паразиты, – усмехнулся он, отпуская цепочку, – и как только сотворили такое художество».

Помимо хиппи и панков, здесь расположились гурьбой еще и толкинисты – их можно было опознать по особенной наивности и доброте. Не подростковой, как у других, а чисто детской. Их тут было трое: две девушки в эльфийских платьях-накидках и парень-хоббит. Даже рост, а не только костюм, у хоббита был по-настоящему хоббитский. И он постоянно смеялся уголками глаз.

Годар тоже сел на бревно и поплыл мысленным взором вслед за корабликом, парусом которому служили песни – собственные и давно ставшие классикой. Он не отдавал себе отчета, как долго это продолжалось. Пение перемежалось с тоже тихо плывущей, плавно покачивающейся из стороны в сторону с горьковатым дымным воздухом – беседой.

Одна из девушек – она была невысокая и плотная – рассказывала про Кострому, их хоббитские игрища в суровых северных лесах. И про то, как видела часто во сне человека в черной водолазке. Тот сокрушался по поводу гибели рано ушедшего отца. И вот она встретила его – бредущего с потупленным взором – позавчера по дороге на Радугу. Они сразу же узнали друг друга и взялись за руки. И с тех пор – так и почти и не выпускают рук… Ее ладонь действительно лежала в ладони на коленях взглядывающего на нее с необычайно нежной улыбкой печального парня в черной водолазке, который почти неотрывно всматривался в догорающие угольки. Другая рука его придерживала скрипку. Вторая же девушка-эльф – более высокая, с тонкой талией – вздохнув, тоже поделилась чем-то своим:

– А так у нас в городе ничего особенного не происходит. Я работаю учительницей литературы и ребята в прошлом году, узнав, что я побывала на Радуге, спросили: «Ну и как там ваши дети – цветы?».

Годару сразу захотелось и ее прижать к груди, хоть она и не была панком, и подарить ей много-много этих самых цветов. Но у девушки, увы, уже был свой волшебник – тот, что подавал ему часы – он сидел без сорочки, но в солдатских брюках, а голову его венчал тройной венок из сухих полевых цветов (а свежие растения тут старались не срывать).

Потом Годар стал прохаживаться по центральной тропе, где все время перемещались туда и обратно люди и время от времени подсаживаться к какой-нибудь стоянке – ведь каждая отличалась каким-нибудь своеобразием и все хотелось поскорее увидеть и услышать. В промежутках он возвращался в шатер и наливал себе до краев кружку ряженки из скисшего в грозу молока – хозяин «Дома для Бездомных» купил накануне в деревне целый бидон молока и теперь призывал всех к стремительному опустошению его скисшей субстанции. В чем ему особенно содействовал мальчишка-негритенок лет восьми, который непрерывно хохотал и лез купаться в речку, а хозяин шатра выгонял его из воды. При этом негритенок возражал на нагоняи без акцента, на чистом русском языке. В общем, к вечеру Годар несколько переутомился и сразу же уснул, как только положил голову на свой коврик.

А коврик его в ту вторую ночь располагался уже не в шатре, а в типи. Поскольку по умолчанию предполагалось, что странники не станут задерживаться в «Доме для Бездомных», поскольку он нужен не им одним. Чтобы уступить свои места новичкам, они подыскивали себе за долгий радужный день другую, уже постоянную вписку.

Но Годар не смог напроситься третьим в чью-либо палатку на двоих – на троих. Он понимал, что даже люди Радуги, обычно и приезжавшие по двое -по трое, не горели желанием разделить свое гнездышко с незнакомцем. «И чего бы им не приехать с собственным домиком на плечах?» – думали тут про таких верхоглядов, – Уж пора бы включить этот пункт в неписанные правила».

И тогда он непроизвольно попросился на еще одну ночь в типи, где жила только одна маленькая молодая женщина.

Расчет его был прост – типи был большой, а одинокая женщина – маленькая. Он бросил бы свой спальник по одной стороне от широкого прохода внутри, а женщина бы осталась – на другой половине.

И женщина спокойно, вежливо согласилась.

Он не знал, что удостоился редчайшей возможности – ночевки в жилище индейцев майи. Таких навевающих благоговение жилищ – эти их называли типи – они представляли собой высокий конусообразный шалаш с очагом, где потрескивал в полумраке очаг, уютно выпуская дымок из расходящегося звездой дымохода на крыше – на Радуге было не более пяти-шести. Причем, в одном из них располагался медпункт, а еще в одном – жил в уединении в лесу за той стороной Круга Илу.

Строить типи было делом простым, но долгим и хлопотным, для этого требовалось несколько пар рук, да и материал был дороговат (да и сухих веток и хвороста надо было натаскивать из лесу по меньшей мере полдня). А люди Радуги не любили делать лишние движения. Поэтому типи тут были как храмы – на них, виднеющихся издалека, просто отдыхали взглядом.

Перед тем, как уплыть в сон, Годар едва расслышал шелест тихого голоса. Неподвижно сидевшая в другой, погруженной в глубокую тень, стороне, женщина спросила: – Откуда ты, парень?

– Из Грузии.

– О, да это же удел Пресвятой Богородицы!

– Может быть. Но сейчас в этой стране нет ничего особенного. Во всяком случае, настоящих хиппи я там не встречал.

– А ты думаешь их много, настоящих?.. Но в любом случае, ты заблуждаешься. Грузия – это страна прирожденных хиппи. Я проезжала ее автостопом еще во времена Союза и порадовалась этому всеобщему желанию поменьше работать и побольше дружить.

Ночью Годар вдруг вскочил с бешено заколотившимся сердцем со своего коврика, словно спал на сковороде – во сне он, легко и свободно шедший по залитой солнцем поляне, провалился в какую-то дыру и угодил в полыхающую огнем печь. Но женщина положила ему на лоб прохладную ладонь и он тут же, опять свалившись, уснул.

– Поздравляю!.. Ты прибыл на свое место в мире, – торжественно, без тени иронии, сказала она ему утром, – Существует поверье, что тот, кто переночевал в типи, имеет очень старую душу, прошедшую через много воплощений. И в одном из этих воплощений он был индейцем майи. На Радугу со всех концов России и не только – а ведь есть еще европейская Радуга, куда стекаются со всего мира, она проводится тоже раз в год в одной из стран Европы, каждый раз другой, подобно тому, как и наша русская Радуга вспыхивает каждый раз на новом месте, в новом лесу, чтобы не входить дважды в одну и ту же колею, – слетаются души бывших индейцев. А может – и странников из самой Атлантиды.

– Ну… все может быть, – протянул, едва не поперхнувшись дымком, польщенный Годар.

В тот новый день ему повезло. Один из ребят негромко предложил ему, когда они поравнялись с ним на тропе, купить у него палатку – всего за 200 рублей. Ему была необходима ровно эта сумма, а со своей самодельной палаткой он давно хотел расстаться и купить себе новую, посовременей, но, по его словам, все не появлялась потребность в лишних движениях. Отдав же палатку нуждающемуся почти за символическую плату, он тем самым покупал для себя новые возможности. А сие было – одним из самых интересных и необходимых по жизни товаров.