Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 5)

– Да, это, пожалуй, самый трудный из запретов…

– Ха-ха-ха!..

– Но иногда мы, как люди слабые, обходим его. Бывает, что надо посветить в темноте в палатке, что-то ища. Ну, можно иногда посвечивать себе фанариком и когда прокладываешь ночью спросонья дорожку к ближней яме. Особенно это касается наших дам… Но в целом ко всем большая просьба – не включайте вы, бога ради, ничего электрического. Мы не используем на Радуге даже электрогитары и любые другие приборы. Зачем пугать Мать-Землю?.. К счастью, мобильники отпадают сами собой – здесь не ловит мобильную связь. Зато можно развить взамен телепатические способности… Но если кто очень захочет позвонить маме, – может влезть на верхушку вон той сосны – кажется, там все-таки ловит.

– А электричество, милый командир Илу, который совсем не командир, на нас сейчас с неба посыплется.

– Об этом я и хотел поговорить с вами. Надвигается гроза!.. Надо накрыть все палатки пленками и найти крышу над головой всем, у кого нет палаток – я имею ввиду только что прибывших, кто приехал налегке и не успел еще ни к кому подселиться. – Илу, этот вопрос решен – я поставил свой шатер и человек двенадцать там поместиться. Беспалаточный пипл, идите к стоянке, которая называется "Большие ленивцы" – спрашивайте по дороге где это и язык до Киева доведет!.. Потом, если захотите, съедете. А пока – милости просим!

– Ну и ладно!.. Передаю Палку-Болталку следующему оратору. У кого еще есть что сказать?..

– Я хочу что-то сказать… Я хочу сказать, что я могу предотвратить грозу… Ну, вы все меня знаете – меня зовут Снежка. И я могу так сыграть на барабанах, что гром и молнии немного отойдут в сторону. Хотите?..

– Доброе утро, Cнежка!..

– Снежку!.. Снежку на Круг!

– Снежка, вот тебе, пожалуйста, еще один барабан и палочки. – Спасибо, ребята, но у меня все свое.

Передав Палку-Болталку в руки очень тощей, сухопарой, – у нее, как у прохудившейся бездомной собаки, были обтянуты как бы ставшей ненужной, ссохшейся кожей просвечивающиеся во время ходьбы ребра – уже не молодой, но в то же время казавшейся девушкой особе с покачивающимся на боку на ремне – это вменялось ей в единственную одежду – барабаном с просунутыми меж его боковыми веревками палочками, Илу влился в ряды образующих Круг сидящих и лежащих людей. А Снежка, поставив барабан между скрещенными в позе лотоса ногами, гулко ударила в его натянутую кожу. Это было похоже на первый гром.

За ним последовал второй, третий…

Как завороженные, все молча слушали как, словно бегая по поляне не то лайкой, не то огненной гиеной – кто-то порыкивал и стучал зубами. Барабанный гром тоже был похож на Сердце – живое и трепещущее, то жалобное, то сердито-требовательное, то молящее, то – бьющееся с опережением, после чего возникала долгая пугающая пауза.

Наконец гром, неловко всхлипнув, затих… И тотчас грянул гром! Вечереющее небо, ставшее совсем свинцово-серым, вспыхнуло, как перегруженный мыслями мозг, сеткой из множества извивающихся змейками сосудов. Это в них гудело электричество. И неслось, пригибаясь, к Земле. Затрепетало на древке Знамя Радуги.

Но ярче вспыхнуло Сердце, потому что в его пламя тотчас подбросили целый ворох заранее заготовленного сухостоя.

Несколько человек принялись торопливо натягивать над ним тент. В то время как другие вместе с стремительно отдающим распоряжения Илу приволокли два огромных котла и принялись скорым шагам обходить собирающихся улепетывать людей Радуги, накладывая им в миски и кружки кашу и компот. После чего получившие паек люди, сказав «Спасибо», убегали.

Вскоре все уже сидели по норкам, а снаружи било и било в укрытые прозрачными трепещущими пленками шелковые стены – змеящееся электричество.

Годару никогда не забыть этого феерического вечера при раскатах грома и своей смешанной с восторгом жути, когда он стоял в огромном палаточном шатре – его тут называли «Домом для Бездомных», так как там кидали на первое время свои спальники странники, не имевшие не только палаток, но и друзей с палатками, – и смотрел на действо приготовления еще одного ужина.

Его осуществлял хозяин шатра – очень высокий, мускулистый парень с свисающей до самого пояса гривой волос и в тонких, как пенсне, очках на носу с горбинкой. Взгляд у парня, когда он посматривал на своих гостей, был орлиный, а ниже пояса спокойно возлежала, как бы греясь у огня, его слегка свернувшееся мужское достоинство. У его ног полыхал костер, который он разжег прямо в шатре, выводя дым в какую-то специально разработанную им щель, а над костром – кипел огромный котел. Помешивая в нем длинной деревянной ложкой, парень, довольно прищурившись, в какую-то минуту обронил:

– Макароны с пуськами.

Название блюда было вполне убедительным – вокруг котла перемещались, переминались и пританцовывали, как бы тряся ими, еще несколько обладателей пусек. Ели потом блюдо наспех, словно боясь умереть не доев, ведь электричество, то и дело вспыхивая неоновым светом, могло в любую секунду ударить в котел. От этого макароны с соей и приправой из крапивы и одуванчиков казались самыми-самыми вкусными из когда-то отведанных макарон. А сверху лилась, просачиваясь и сквозь брезент, вода, которую все без устали подтирали, но она заливала пол все равно.

Ох, и досталось же потом Снежке!..

На следующий день все принялись подтрунивать над ее способностями отводить грозу. А иные, хмурясь, даже сказали: «Видимо, у тебя, Снежка, плохая энергетика. Это ты и притянула грозовой фронт – может, он без твоего вмешательства еще ушел бы в сторону». Позже Годар выяснил, что это были панки.

Снежка обиделась.

Но большинство стало утешать ее, а тем, другим, с упреком сказали: «Не трогайте, пожалуйста, нашу Снежку!».

Правда, сама Снежка умудрилась невзначай обидеть Годара.

Она была первой, кто заговорил с ним, когда он вылез из норки с все еще влажными спальником и ковриком и оглядел блаженствующий в прозрачной солнечной паутине, чирикающий птичками лес.

Снежка одиноко сидела у костра на их стоянке и потягивала маленькими редкими глотками чай из кружки – крепчайший, на первый взгляд, черный как смоль, но на самом деле зеленый ароматный чай с жасмином, – он в котлах никогда не переводился. Вскинув взгляд прямо ему в лицо, она сказала, хлопнув ладонью по бревну, где сидела, слегка раскачиваясь:

– Эй… парень. Кидай сушиться свои причиндалы и присаживайся. Тебя как зовут? – Годар, – ответил он, опустившись рядом.

– А-а-а… Понимаю-понимаю… Кажется, был такой режиссер – Жан Люк Годар, если я чего-то не путаю.

– Да нет, – рассмеялся Годар, – это не имя человека Радуги, а мое собственное имя. Родители познакомились близ границы с Туркменией, ну и назвали, как туркмена… Еще такое имя встречается у башкиров.

– Понятненько… А у тебя, случайно, нет марихуаны, если ты уж такой вот – весь прямо из Азии? Или простой сигаретки?

– Увы, я не курю.

– А сколько тебе лет-то? Коли ты до сих пор не научился? – Тридцать шесть.

– Ого, да ты, туркмен, старик. Мне тридцать четыре, но меня тут все считают уже пожилой.

Годар был рад, когда на бревно подсел какой-то человек и они с Снежкой, расцеловавшись, принялись оживленно болтать.

Он же отправился на свою первую прогулку по лагерю. Это, как он узнал позже, был островок в заповедном мариэльском лесу. Со всех сторон его омывала темноводная, довольно мутная, мелкая на этом отрезке своего летящего с брызгами пути речка Большая Кокшага, – в ней неторопливо переваливались спокойно проносящиеся волны. Но обойти островок пешком вряд ли было возможным и лагерь расположился на его краю. Многие его обитатели и не догадывались, наверное, что находятся на островке.

Могучие сосны уходили высоко в загадочное глубокое небо, где плавали лишь два-три завитые облачка и на иголках их, как и на листьях тоже отнюдь не хилых берез, – некоторые из них росли по двое – по трое, – сияла крупная роса. Еще тут были ольховники. Ивы и камыши стелились по белому песку вдоль реки. Большая Кокшага, в которой уже купались и смеялись люди, открывалась взору сразу, так как «Дом для Бездомных» располагался на одном из самых высоких и красивых пригорков. Вдоль берега было много пригорков и люди Радуги плотно облепили их своими палаточными гнездами.

Такие гнезда были и в противоположной от берега стороне, куда уходил нескончаемыми стенами деревьев темнеющий, по мере того, как уходил, лес. Многие вновь прибывающие люди за неимением мест поближе раскидывали палатки и в этой темнеющей москитными сгущениями дали. Они и сейчас шли, взмокшие от долгой дороги, (фестиваль принципиально располагался километрах в двадцати от ближайшего жилья), с вздутыми на спинах рюкзаками, дружелюбно озираясь и чему-то с кроткой задумчивым взглядом улыбаясь в себе.

Впрочем, некоторые селились вдали по собственному почину – возможно, им хотелось найти в уединении цветок папоротника.

Также вдали любили селиться панки – они составляли примерно четверть населения Радуги.

Панки и хиппи любили в игровом порядке подтрунивать друг над другом – это тоже была своего рода традиция, но все бы только покрутили у виска пальцем, если бы кто-нибудь принял ее всерьез и стал бы, что называется, гнать панков поганой метлой. Тех и других отличал не только прикид – так тут называли одежду, – но и весь облик в целом и главным образом – глаза.