Наталья Гвелесиани – Сказка о Радуге (страница 11)

Когда Годар закончил пересказ, один из слушателей возразил: – Cпорное мнение. Есть такие ошибки, которые надо не только исправлять. За них надо платить. И у того красного деда, как и у самого Гайдара, их наверняка хватало. Только они пытались оправдать их. Оправдать, что у них руки были по локоть в крови. И вообще, чувствуется, что и эту сказку Гайдар написал для самооправдания – дескать, даже ошибки становятся кирпичиками для будущего рая. А это уже ложь, а не сказка. То есть басня в данном случае, которую сладко петь в чьи-то юные уши. Неправильную вы рассказали сказку, товарищ Годар, как сказал бы товарищ Берия, не хипповскую, а советскую, авторитарную… Я читал, что Гайдар прославился еще тем, что столкнул, стреляя им в затылок, несколько десятков не то сотен хакасских крестьян в Соленое озеро где-то в сибирской тайге. Это когда банду белого атамана Соловьева гонял. У них там, в Хакасии, народ до сих пор передает своим потомкам изустные рассказы про эти преступления детского писателя.

Годар стремительно вскочил. Последние сведения неожиданно разволновали его. – Где вы прочитали такую чушь?! – даже выкрикнул он, едва не наступив ногой в костер, который кто-то заботливо разложил и разжег, пока он пересказывал сказку. – Не помню уже… В каком-то толстом литературном журнале. – А то, что в прессе лжи стало не меньше, а даже больше, чем раньше, вас не волнует? Мало ли кому захочется облить грязью хорошего поэта или писателя – сейчас это стало модным!..

Еще кто-то произнес:

– Вот судьба сложилась у дедушки-Гайдара. Сын был советским контрадмиралом, а внук Егорушка – стал типичным Мальчишем-Плохишем и разрушил Советский Союз. Завязался спор.

И вот тут-то к активно кому-то возражавшему, нервно ходившему взад-вперед по пригорку Годару и подошла невысокая девушка в вельветовых брюках и майке, в накинутой на плечи синей ветровке с рисунком из туманностей, напоминавших одновременно и медузы, и звезды, русоволосая, темноглазая, вся какая-то словно специально для него собранная на невидимой планете и специально доставленная в эту трудную для него минуту. Она глядела не прямо в глаза, а немного вверх и вбок, но взгляд при этом был слегка ироничным, озорным, а вообще-то – если попытаться проникнуть в него поглубже – загадочным. Она остановилась напротив и произнесла – а голос у нее был тихий, мелодичный и со смешинками – эти смешинки пересыпались в нем, как в калейдоскопе:

– Ну да – ну да… Вы правы вообще-то. Я вот тоже думаю, что на Советский Союз сейчас навешали много лишних собак. Словно он за железным занавесом теперь и можно безбожно врать, пользуясь случаем – это вы правильно заметили. Годар приостановился и взгляды их, соприкоснувшись, так и поплыли… Они нырнули в друг друга. И сразу же – выпросталась изнутри тишина. Прежний мир качнулся и поплыл, пошел уходить дымчатыми кругами куда-то в сторону, а перед ними – выстелилась дорога. Отныне и навсегда. Только она была не где-то, а повсюду. Поэтому Годар спокойно выбыл на полуслове из все продолжавшегося набирать силу искрометного спора и они с девушкой куда-то побрели.

– Кстати, меня зовут Рита.

– Годар.

– О, это я уже поняла… Забавно… То есть на самом деле – великолепно! Слова ее с перекатывающимися в них смешинками были сейчас – как морская соль в брызгах волны.

Они шли и играли в этой временами заливающей им слух синей волне словно дети и смеялись, смеялись непонятно чему.

Разноцветные стеклышки в этой воде превращались то – в стайки чаек, то – в стайки медуз. Покачивались кувшинки и кружили стрекозы, пробубнил что-то шмель и пронесся, как показалось, чуть ли с ревом, мощный жук с глянцевым блеском на спинке. Они, усмехнувшись, дружно посмотрели на это уже унесшееся вдаль глянцевое солнце и опять перевели взгляды друг в друга. И снова – вплыли невидимыми крыльями в невидимые пушистые перчатки.

– Надо же, кит!.. – вскрикнула Рита, обнаружив возникшее на их пути наполовину зарытое в песок существо.

Существо было панком, который крепко спал, подняв змейку до самого подбородка, в своем спальнике.

– Эй, вам там не плохо?.. Спрашиваю на всякий случай. Рита попыталась потрогать кита носком своей миниатюрной туфли. – Мне хорошо!.. – ответил басом кит.

Годар и Рита опять засмеялись и, подойдя к реке, мысленно переплыли ее и слегка отстранились друг от друга. На обоих лицах в уголках глаз замелькала рябь тревоги, легла тенью грусть, так как оба вспомнили про неизбежную разлуку. Но это длилось недолго.

Расставшись на этом месте, они потом встретились вечером. Присев в полутьме к костру, они опять заговорили о Советском Союзе, но уже как о чем-то далеком, мифическом. Теперь их сближали общие ощущения. Хотелось открывать не страны, а друг друга. Годар думал, в то время как Рита говорила, о ней самой и смотрел только на нее, не вникая в сказанное по сути.

– Я по малолетству уже многого не застала. Мне было лет семь, когда все это распалось и разделилось. Но вот что любопытно – незадолго до распада Союза и в том девяносто первом году, когда уже все окончательно рухнуло, я вдруг стала болеть. Меня словно выворачивало изнутри, словно это я делилась как географическая карта, хе-хе… Да-да, не смейтесь пожалуйста… Я даже все время температурила… Потом это прошло… Наверное, и карты ко всему привыкают!

– Действительно любопытно, – протянул с улыбкой Годар. Он не собирался смеяться. Странная географическая болезнь Риты умилила его и еще больше расположила к девушке, которая, как теперь выяснилось, была лет на 15 младше, и которую он готов был, как старший брат, немного опекать. Также он не собирался сходу рассказывать о том, как давно болеет он.

– И вот тогда – я хорошо это запомнила – меня очень мучила лившаяся не только в уши, но как бы и во все остальные части тела, не говоря уже о душе – какая-то клевета. Я дитем еще совсем была, но меня буквально выворачивало от лжи и несправедливости. Ложь, клевета… Очень много лжи и какой-то клеветы, это било в душу комьями несправедливо брошенной грязи… О! Фух!… Страшно вспомнить. А вы сами откуда будете? – Я проживаю в Грузии. А вообще-то – нигде… Хах!.. Тоже наблюдается в моей жизни некая патовая ситуация: страна моя уехала, а я пока остался. – Как от поезда отстал жеребенок. Помните у Есенина? – Да, сошел с локомотива истории и пошел пока в чисто поле посидеть… Гляжу вот, размышляю. Иногда записываю свои размышления и выкладываю в Интернет. – Так вы писатель?

– Писательский талант, по моему убеждению, – это потребность в живом или хотя бы воображаемом диалоге, он присущ практически всем, это такой высший инстинкт – инстинкт общности. Он раскрывается в диалоге. В наше время этой способности к живому диалогу дал зеленый свет Интернет – в сети очень много прекрасно пишущих людей, и не только на литературных сайтах. Так что я – лишь один из многих. – Понятно… А мы с друзьями тоже вот представляемся музыкантами-художниками. Одними из многих. А так я экономист по образованию. А работаю в издательстве – редактирую иллюстрации.

Пламя костра свернулось в рубины углей и лежало перед ними среди пепла и золы как разгоряченная каракумская пустыня.

Рита задумчиво ворошила рубины, иногда рассыпая их подобранной с земли веткой. Один уголек отскочил в сторону и тоненько запел, заплакал, словно ребенок. Глаза Риты расширились, она тревожно-вопросительно взглянула на Годара. – Это капелька воды попала в уголек и теперь кипит там. Скоро уже перекипит, – обронил он, слегка усмехнувшись.

Они так и сидели потом лицом к лицу почти до рассвета, не имея возможности как следует вглядеться в глаза из-за темноты и продолжали свой разговор, который становился то веселым, то – серьезным, а точнее, постоянно сочетал в себе эти два мощно бушующих в них обоих подводного и надводного потоков: его серьезность была снаружи, ее – зеркально ее отражающая – внутри. И то же происходило с общей веселостью. Их встречи, но уже более короткие, порой мимолетные – ведь на Радуге было много всякой всячины, а у каждого при этом дорожка была своя – продолжались еще дня три-четыре. Но они сделали его просто мотором – он целыми днями вышагивал, присоединяясь то – к одному, то – к другому, по их ласковой красочной земле и смотрел на все широко раскрытыми, излучающими и впитывающими живое тепло глазами.

Потом в лагере случилось беда.

Годар тогда был на семинаре, где, сидя прямо на поляне на Кругу, несколько человек обсуждали, кого из героев прошлого или, может быть, литературных героев можно бы было счесть предшественниками хиппи. Помянули, конечно, в очередной раз Керуака с его «Бродягами Дхармы», вспомнили про Диогена и Ивана Дурака, про Дон Кихота и Франсисска Ассизского, отметили Льва Толстого с его опрощением и даже в Серафиме Саровском усмотрели веяние духовной радости в простоте. Кто-то вспомнил синеокую девочку Улю из рассказа Андрея Платонова и его же Неизвестный Цветок, который вырос таким красивым и чутким, потому что ему было трудно – он рос практически в скале. И убитого людьми-злыднями будто бы юродивого, а на самом деле святого Юшку, без которого народ был не полон, тоже все вспомнили. Потом все, с жаром заговорив, стали наперебой перечислять, проводя не такие прямые аналогии, и совсем уже, казалось бы, далекие вещи и связанных с ними людей. – Народ Джан!.. Он не хотел жить без любви. А все думали, что ему просто не хватало пищи. Причем, не собираясь ее давать – даже животной. Тогда он стал выходить к людям, наслаждающимся сытной жизнью в оазисах, лишь изредка, когда совсем сводило желудок и вырывать у них пищу силой, а потом убегал опять к себе в на дно высохшего Саракамышского озера и умирал без любви дальше. Кстати, сам Платонов почему-то считал народ Джан носителем духа Аримана. А прожигающих жизнь в сытости он соотнес с Ормуздом, а точнее, наверное, псевдо-Ормуздом, поскольку с трудом можно поверить, что настоящий Ормузд мог так заплыть жирком и деградировать. Легенда о добре и зле перевернулась и прежде добрый брат стал карателем для уже не злого, а – просто умирающего.