Наталья Горская – Сказки Торгензема (страница 1)

Наталья Горская

Сказки Торгензема

СКАЗКИ ТОРГЕНЗЕМА

Песнь Софии

На берегах Янтарного моря, что плещет водами у белых скал в Морее, разбросано много рыбацких деревень. Из поколения в поколение тянут рыбаки сети, тащат из глубин серебряную рыбу. А рыбачки из поколения в поколение вяжут на берегу сети и ждут с промысла мужей своих, отцов и братьев, поют протяжные песни, порой печальные и грустные, порой спокойные и добрые. Рыбацкие дети тоже при матерях, мальчики – пока малы и нет в руках силы, чтоб управиться с парусом и сетью, а девулечки – чтоб перенять материнский промысел и умения. Перенимают они и песни. Слышно порой, как во взрослый хор вплетаются тонкие детские голоса, словно ниточки яркие в грубую холстину.

Такой же маленькой девочкой учила рыбацкие песни Софийка. Она жила с матерью и отцом в приморской деревушке, не было у неё ни сестёр, ни братьев, не дал господь больше детей трудолюбивому рыбаку и доброй рыбачке. Не могли ни мать, ни отец налюбоваться на свою Софийку. Красоты была она редкостной, а уж как подросла и в девичество вошла, так не нашлось прекраснее её на всём побережье. И голос у Софийки особенный оказался, чистый-чистый и ясный, то словно зоренька утренняя – робкий и несмелый, а то звонкий, будто шарики серебряные стучат по стеклу хрустальному и раскатываются, награждая слушателей светом и добром. Уходила ранним утром Софийка на высокий обрывистый берег и дарила морским волнам чудные песни, складывать их была она мастерица и охотница. И если утром провожала на промысел Софийка песнью, то улов в далёком море случался удачным. Просить начали её люди, чтоб она провожала рыбаков своими песнями. Софийка – добрая душа – никогда в песнях людям не отказывала, каждое утро неслись над волнами волшебная мелодия и звонкий девичий голос.

Только встретился ей на беду там же, на морском побережье, злой человек. Злой и жадный. Возвращался богатей из города по своим делам да услышал доро́гой волшебное пение. А уж как Софийку увидал, так и совсем голову потерял. Возжелал он обладать таким сокровищем безраздельно. По его приказу слуги схватили морскую певунью и увезли в земли неизвестные. Долго горевали люди, потеряв Софийку, мать все глаза выплакала, отец побелел от несчастья раньше времени, и даже море билось штормом в тоске и печали. Но так и не пришло к людям никаких вестей ни о Софийке, ни о злодее, её укравшем. И много лет прошло. Почти не осталось тех, кто слышал песни Софийки.

Но однажды приковыляла по берегу в рыбацкую деревушку сгорбленная старуха, нищая и убогая, милостыню просила у добрых людей. В рыбацких деревнях люди простые да нежадные, накормили странницу, чем сами богаты, и приют дали в тесном домишке. Шторм разбушевался накануне. Волны так бились о камни, словно хотели расколоть могучие валуны. Ветер бесновался в высоте и тащил по небу тяжёлые серые тучи. Поблагодарив людей за кров и пищу, пошла вдруг старуха в самую непогоду на высокий берег, повернулась лицом к бушующему морю и запела. И пока пела она, успокоились пенные гребни, стих ревущий ветер, а сквозь прорехи в тучах проглянули бледные солнечные лучи. В их волшебном свете удивлённые жители увидели красивую молодую женщину, поющую чистым, ясным голосом. Седые старушечьи космы распустились в белокурые струящиеся пряди, а в синих глазах засверкали искры радости и добра. Увидела она счастливые лица людей, улыбнулась им и обратилась в клубящийся туман. Понёс ветер прозрачное облачко над морскими просторами, истаяло оно, растворилось в солнечном свете. А дряхлые старики и старухи будто бы даже помолодели, догадавшись, что вернулась в родную сторону певунья Софийка.

С тех пор ходит по Морее София-песенница. Появляется она в разных местах, в маленьких селениях и городах, на лесных дорогах и полевых стёжках. А песнями своими несёт пророчества, когда радостные, когда печальные, причудливые и непонятные, но непременно сбывающиеся со временем.

Глава 1. Осенняя фея

С гор спускались первые осенние туманы. Они длинными голубоватыми, полупрозрачными лентами свешивались с белеющих заснеженных вершин. А яркие краски, наоборот, ползли вверх, янтарь и багрянец примешивались к торжественной зелени склонов. Возникала пёстрая, сочная палитра дивного узора. Долины, раскинувшиеся ниже, уже все оделись в пурпур и золото. Даже вода в озере, казалось, отражала всё буйство жёлтого, красного и оранжевого, среди которого затерялись голубые осколки небес. А пробегавшая по воде рябь от дуновения ветра приводила чудную мозаику и бледную бирюзу в движение. На мелководье заросли камыша и осоки отливали пыльной бронзой, а дырчатые листы кувшинок бурыми кляксами темнели среди пестроцветья воды и отражения горных склонов. Пока ещё дожди бывали короткими, промывавшими воздух и наполнявшими его запахом сырости и холодной свежести, к которому всё явственнее примешивался терпкий аромат осени. Торгензем прощался с летом, горьковатый запах опавшей листвы витал в старательно прибранных аллеях бесконечного парка и на открытых террасах, где яркими прощальными кострами доцветали георгины и гладиолусы. Дух осени наполнял просторный холл дворца, он перебивал запах воска и лака, витавший внутри дома, через распахнутые двери которого хозяин смог бы войти в свои владения. Вместе с осенней пестротой и ароматами со склонов гор полз туман, заполняя Торгенземскую долину, парк, террасы, и стремился тоже проникнуть во дворец. Голубая облачная вуаль немного размывала краски и приглушала звуки, наполняла округу таинственностью и сыростью. Туман в этих краях держался осеннею порою подолгу, почти до полудня.

Из полупрозрачной дымки к воротам дворца приблизилась карета. Дорогой, элегантный экипаж, запряжённый четвёркой мышастой масти, слегка покачиваясь, описав большую дугу по подъездной аллее, наконец остановился у светлого мраморного крыльца в несколько широких и длинных, удобных ступеней. Лакей поспешно распахнул сверкающие тёмным лаком дверцы кареты и замер в поклоне. Из её глубины показался хозяин дворца – ещё вовсе не старый и недурной собой шатен в мундире полковника кавалерии. Был он довольно рослым, хоть и узким в плечах, и правильной армейской выправкой совсем не отличался, несмотря на офицерские эполеты. Его мягкие черты лица портило равнодушно-пренебрежительное выражение, явно проскакивающее в больших серых чуть навыкате глазах. Это же пренебрежение кривило яркие, красиво очерченные губы. Возможно, будь выражение его лица другим, облик хозяина Торгензема можно было бы назвать привлекательным. Но по-другому он смотреть на всех не мог, да и не умел. Хозяином Торгенземского дворца считался младший сын его королевского величества Фредерика III Дагона – Гарольд Вильгельм. Так уж было заведено, поместье всегда передавалось в собственность младшему королевскому сыну, обладателю пышного титула, начинавшегося со слов: великий эрцгерцог Морейский.

Несмотря на то, что Торгенземский дворец и все земли Озёрного края, горы и долины в округе принадлежали ему, Гарольду Вильгельму Дагону, сам он эти края не очень жаловал, у него имелись и другие поместья в западных провинциях. А Торгензем находился далеко за перевалами Морейских Шатров, вдали от шумной, роскошной Тумаццы. И потом, обладание Торгенземом для Гарольда было временным, ибо в браке у эрцгерцога Морейского родилась дочь, а наследовать королевский Торгензем мог только потомок мужского пола. Значит, огромное поместье должно со временем перейти к одному из мальчиков следующего поколения морейских владык. За десять лет владения Торгенземской долиной Гарольд Дагон приезжал сюда всего три раза, хотя доход поместье приносило сказочный, в четверть миллиона фальков ежегодно. Редкий землевладелец мог похвастать подобными доходами, и Гарольд Дагон жил на очень широкую ногу, мало того, младший королевский сын пользовался всеми полагающимися ему по рождению преференциями. А Торгензем, хоть и считался бриллиантом в короне Фредерика III, но его младший сын не ценил Озёрный край, к великому огорчению отца. Даже когда тот посылал его с государственными делами в Восточную Морею, наместником которой Гарольда назначили, он предпочитал Торгензему королевскую резиденцию в Ликсе – железной столице Мореи, а в большом доме – дворце, стоящем на берегу Лунного озера, делал всегда очень коротенькую остановку. Его никогда не впечатляли и не радовали неповторимой прелести горные пейзажи, красоты многочисленных озёр, изысканная архитектура и обстановка самого дворца. Временные права на Озёрный край Гарольда не интересовали.

И вот эрцгерцог Морейский прибыл в Торгензем в четвёртый раз в своей жизни и, кажется, был неожиданно доволен вынужденным визитом. Сейчас в Торгензем он приехал не один. Едва хозяин поместья сошёл со ступеней кареты, как сразу же обернулся и подал руку кому-то ещё. Опершись на неё, из полумрака экипажа показалась спутница эрцгерцога Морейского. То была невысокая молодая женщина, двигавшая легко и грациозно, а когда она откинула капюшон дорожного плаща, то стало понятно, какую красавицу привёз в Торгензем его владелец.

Она оказалась очень молода и ослепительно прекрасна. Её глаза – большие, лучистые, голубые, почти синие, вмещали одновременно и восторг, и любовь, и какую-то детскую наивность. Мягкий овал лица с чувственными губами и очень аккуратным носиком обрамляли пепельно-русые, необычного оттенка локоны. В дороге прядки немного выбились из причёски и упали на открытый круглый, чистый лобик. Когда красавица несмело улыбнулась галантной фразе Гарольда Дагона, тёмные изогнутые брови слегка шевельнулись, дрогнули густые ресницы, а на щеках обозначились небольшие ямочки, придавшие дополнительное очарование лукавой улыбке. Она заговорила, и стало понятно, что дама – итальянка, только у её народа столь стремительный птичий музыкальный язык с трелями и звонкими раскатистыми согласными. Эрцгерцог отвечал ей по-итальянски и, невиданное дело, тоже улыбался. Сейчас он больше походил на мальчика, которому подарили долгожданную игрушку и который торопится ею насладиться. Он бережно поддерживал свою спутницу, что-то продолжал говорить ей, очевидно сгорая от любви и нежности.