Наталья Горская – Сказки Торгензема (страница 3)

– Не отчаивайся, Бьянка, – негромко сказал он утром, заметив на её лице следы мучительных раздумий, сильного потрясения и вполне объяснимого желания свести счёты с жизнью. – Живи, как и жила в доме. Никто из слуг о приказе эрцгерцога не узнает, а сам он бывает в Торгенземе настолько редко, что не вся прислуга даже знает, как он выглядит, а теперь монсеньор и вовсе забудет к нам дорогу. Даже думать не смей о том, что замыслила, это – грех. Не заботишься о себе, подумай о малышке, она совсем не виновата, что ей попался в отцы бессердечный человек. Ты нравишься мне, и я тебе немного помогу по-отечески. Всё устроится.

Бьянка грустно улыбнулась ему, но возражать не стала, уйти сейчас из Торгензема, когда за окном пролетал снег, смешиваясь с дождём, равносильно самоубийству. А это, как сказал господин Реддон – управляющий, грех. Чтобы не подводить доброго человека, она всё же попросила предоставить комнату попроще и стала ученицей белошвейки, иногда помогала кастелянше. Единственное, чего она попросила себя не лишать, занятий в танцевальном зале. Когда у неё появлялась свободная четверть часа, она под любым предлогом оказывалась в светлом зеркальном зале и, сколько могла, кружилась в замысловатых па и пируэтах. Лишь там Бьянка немного отвлекалась от печальных мыслей, слегка оживлялась и даже иногда улыбалась, но покидала роскошную танцевальную комнату неизменно в слезах. Слуги смотрели теперь на неё с сочувствием и печалью, но относились по-прежнему с почтением, такой красавицы и танцовщицы нигде в округе больше не встречалось.

Уже к концу зимы её положение стало заметным, горничные зашептались, и Бьянка порой, хоть и не очень часто, ловила на себе злорадные взгляды. Занятия танцами пришлось прекратить, теперь она только слушала, как играл пианист, и всё время плакала. Чтобы отвлечь её хоть немного, Реддон на свой страх и риск пригласил в Торгензем портретиста. Увидев перед собой ослепительную, но печальную красавицу, художник тотчас влюбился, для художников это так свойственно, но портрет вышел великолепный. Лишь взгляд больших синих глаз остался печальным.

Потом пришёл март, но даже трели птиц и ароматы весны не принесли Бьянке воодушевления и радости, ко всему она чувствовала себя хуже и хуже, и доктор, озабоченный её состоянием, велел, чтобы она перестала вставать с постели. Он очень опасался за здоровье своей подопечной, погружённой в бесконечную тоску и печаль, и не зря, беременность прервалась преждевременными родами.

Ребёнок родился в апреле сильно недоношенным, это был крохотный мальчик, красно-синюшный, сморщенный, похожий на маленького старичка. Он даже не закричал, как положено младенчику, а тоненько, слабо запищал. Но Бьянка не слышала его, ещё за несколько часов до родов у неё началась горячка, и бедняжка, едва разрешившись от бремени, лишилась чувств.

Юная красавица прометалась в бреду почти неделю, её выхаживали как могли. Бывало, пожилые служанки вздыхали о том, что господь сжалится и заберёт на небеса несчастную мать и её дитя. Но усилия доктора увенчались успехом, и к началу мая Бьянке стало лучше, а потом уже она поправилась окончательно. Единственное, чего она теперь хотела, – поскорее увидеть свою девочку. Пока состояние молодой матери вызывало опасения, её старались не разочаровывать, дитя не приносили, ссылаясь на плохое самочувствие. А когда ей стало заметно лучше, доктор сообщил, что Бьянка Скарлатти стала матерью крошечного мальчика, а вовсе не девочки.

Сначала она вновь огорчилась и расплакалась. На что старая служанка Хельга, помогавшая ей, в сердцах воскликнула:

– Да чем же провинился несчастный ребёнок, что сначала от него отказался отец, а теперь и собственная мать не рада его появлению в этом мире! Видно, не стоило его выхаживать Летиции, раз уж он такой нежеланный!

Бьянке стало неловко за свои слёзы и поведение, и она, устыдившись, с готовностью приняла ребёнка на руки.

Летиция положила ей малыша. Он всё ещё был очень маленьким, но синюшность прошла, и он стал обыкновенным по цвету младенцем. Он спал в тот момент, когда оказался на руках у матери, а она с интересом разглядывала его, осторожно гладила по головке, трогала крошечные пальчики и чувствовала, как наполняется счастьем и любовью. Малыш спас её от тоски и горя, вызванных человеческой подлостью, а Летиция, добрая, весёлая молодая кастелянша, недавно родившая собственного сына и пожалевшая несчастного недоноска, выкормила и выходила сына Бьянки. Теперь он уже не пищал беспомощно, а звонко верещал, когда бывал голоден.

Бьянка хотела назвать его Маурицио Антонио в честь своих отца и старшего брата, оставшихся в Италии, но Реддон только покачал головой, никто во всей Морее не запишет мальчика под иноземным именем, на то существовали особые распоряжения его королевского величества. Поэтому по просьбе управляющего имя в церковной книге немного переиначили и записали малыша как Мори́са Антуана Скарлатти. И теперь Бьянка, склонившись над колыбелькой, произносила нараспев с мелодичным акцентом: «Мо-ори-ис», а он начинал ей улыбаться беззубым ротиком. Они оказались очень похожи, оба синеглазые и аккуратные, даже улыбались они друг другу совершенно одинаково.

– Весь в мать, – проворчала Хельга и добавила уж совершенно невероятное: – Значит, счастливым будет.

Бьянка немного успокоилась и теперь с радостью предавалась материнству, отодвинув дурные мысли и тревожные ожидания. Она нежно нянчила мальчика, пела ему итальянские песни, что-то говорила на родном языке, а он серьёзно и внимательно слушал, словно старался понять смысл всего сказанного, а потом вдруг начинал весело перебирать ножками, будто хотел вскочить и поскорее побежать.

Неожиданно на исходе лета в Торгензем вновь приехал эрцгерцог. Гарольд Дагон появился в середине августа снова чем-то недовольный. Он посмотрел на Бьянку с раздражением и плохо скрываемой злостью. Управляющий, едва родился маленький Морис, известил его, как и было приказано, о том, что у Бьянки появился на свет мальчик. Реддон никак не ожидал, что эрцгерцог вдруг захочет увидеть ребёнка после жестоких слов, сказанных Бьянке зимой. Гарольд Дагон рассматривал четырёхмесячного малыша в какой-то странной задумчивости, а потом произнёс невероятное:

– Что ж, пусть живёт пока здесь вместе с матерью. Сделайте так, чтобы они ни в чём не нуждались.

Родись у него девочка, Гарольд Дагон даже не раздумывал бы, выставив и мать, и ребёнка вон, они ему не были нужны. Но мальчик… Если его признать законным ребёнком, то возникает право на безраздельное владение Торгенземом, поместье с огромными доходами навсегда станет его собственностью, земли не придётся никому передавать.

Законная супруга смогла родить Гарольду Дагону лишь двух дочерей, вторая появилась тоже к исходу весны. По морейским законам, дочери не могли наследовать королевские земли, а вот сыновья могли. Вот, в чём заключалась неожиданная благосклонность Гарольда Дагона к своему бастарду. Единственное, что могло служить препятствием, – королевская воля. На признание законным ребёнка-бастарда, да ещё в королевский семье, требовалось высочайшее соизволение монарха и согласие отцов церкви.

***

Разговор с собственным отцом, грозным и властным Фредериком III, Гарольд Дагон бесконечно откладывал из-за страха. Он обладал трусливой натурой, чем и объяснялось его быстрое охлаждение в отношениях с любовницей. Об интрижке вскорости узнала законная супруга – великая герцогиня Морейская.

Изабелла Аделаида Дагон в противоположность своему мужу слыла особой решительной и мстительной, что весьма характерно для испанок. Она, разумеется, знала, о любовнице Гарольда и не находила в щекотливой ситуации ничего необычного, в их кругу принято было иметь не одну, а несколько любовниц, но благородного происхождения. И вдруг её соперницей стала танцорка, невероятной красоты итальянка из королевского балета! Вот, что оскорбило Изабеллу Дагон до глубины души, подняв волну мстительной злобы. И она решительно потребовала от мужа отказаться от позорной, низкой связи в кратчайшие сроки, или она выставит Гарольда Дагона посмешищем всего великосветского общества, ославит не только в Морее, но и среди остальных европейских королевских фамилий, она также пригрозила разводом и церковным скандалом за нарушение супружеской верности. Гарольд Дагон знал о властном характере жены и привычно в страхе отступил, струсил и отказался от Бьянки, принеся её в жертву мнению света и гордыни нелюбимой женщины.

Теперь он так же трусил перед отцом, но нуждался в признании законным родившегося мальчика. И что скажет его величество Фредерик III? Гарольд Дагон откладывал важный разговор бесконечно, придумывая разные извиняющие предлоги, и решился на просьбу лишь через два года после своего последнего посещения Торгензема.

Мальчик подрастал, а властвующий монарх стал заметно сдавать, и следовало поспешить с решением проблемы. Гарольд сильно сомневался в разумной непредвзятости к столь щекотливой проблеме со стороны своего старшего брата – наследника короны. Будущего короля отличал вспыльчивый нрав, непредсказуемость в поступках и злобное упрямство. На разумное разрешение семейного вопроса старший брат скорее всего не согласится, в отличие от пока ещё здравствующего отца. В силу возраста, а ему исполнилось уже семьдесят четыре года, Фредерик III становился физически слабее день ото дня, но сохранял светлый и ясный ум мудрого и опытного правителя. Едва он услышал от младшего сына необычную просьбу, то пришёл в неописуемое волнение, но умело скрыл эмоции и внешне остался спокоен и холоден, как и положено владыке.