Наталья Горская – Кадет (страница 4)

Ожидания обернулись обманом, мечты разрушились стремительно и болезненно. Жизнь Дана в первом приготовительном отделении оказалась трудной, однообразной и унылой. Ранний, очень ранний подъём, когда ещё не открывались глаза, а резкие звуки трубы вырывали сознание из сладких объятий сна. Он поскорее бежал на общее построение, пока не смолкла дудка. Её дополняли грубые окрики казарменных надзирателей, выстраивавших полусонных мальчиков на утреннем холоде. Чтобы на пробежке не стать посмешищем всех и вся, надо перед построением трясущимися от холода руками успеть натянуть робу. А если бежать в нижнем белье, то хохотать станут все – от мышат до гардов. Дан однажды не успел надеть робу, бежал и почти плакал от насмешек «синих обезьян» про мамочку и ночной горшок.

После пробежки по огромному, бесконечному парку хотелось упасть и снова плакать от усталости, а нельзя, дальше ждала гимнастика. После неё вернуться бы обратно в койку, но вместо этого койку полагалось застелить так, чтобы на ней не было ни единой складочки. А у него это никак не выходило. Казарменный надзиратель замечал то складку, то простынь, торчавшую из-под тощего тюфячка, то смятый подголовник. Тренировались они с этими чёртовыми койками в личное время. И ботинки вечером чистили всем экипажем, неумело и долго. В мальчишечьей группке беспрерывно раздавались печальные вздохи и порой даже всхлипы. Только к октябрю спальные места приготовишек приобрели положенный вид. Но койки – это оказались сущие пустяки.

Следовало после утреннего умывания выстроиться на плацу. Дежурный офицер, вечно ко всему придирающийся, осматривал каждую пуговку и каждый крючок на воротнике. И, не дай бог, обнаруживал непорядок. За такой серьёзный проступок полагался штрафной наряд. Потом была ещё утренняя молитва в церкви при корпусе, а противный капитан Тилло внимательно следил, и ему помогал сердитый капрал, чтобы каждый воспитанник молитву выговаривал старательно. Только после молитвы предстоял невкусный завтрак из сваренной на воде липкой каши, куска хлеба и жидкого чая. В Торгенземе Дан такого даже есть бы не стал, да ему и не подавали, баловали вкусностями. Но после утренних метаний просыпался такой аппетит, что только ложка стучала о тарелку, а каша заканчивалась очень быстро. Корпусная кухня-столовая – очень опасная территория, где все старшие, хоть и беззлобно, но бесконечно разыгрывали малышей, и надо было держать ухо востро. Лучше всего, покончив с завтраком, стремглав умчаться в «мышиную нору».

Вот теперь бы полежать… Но нет! После завтрака старшие кадеты уходили в учебный корпус, у них начинались классы, а приготовишек первого и второго отделений выстраивали на плацу. Строевую подготовку проводил капрал Хокон. В руках у него была длинная сухая палка, щелчки ею чувствительны и часты. Капрал резким движением всегда что-нибудь да подправлял – то неправильно поднятую ногу, то не так опущенную руку. Ногу нужно тянуть старательно, повороты и перестроения по команде офицера делать чётко, равнение и строй держать, мешкать нельзя. Дан даже не знал, что красиво ходить строем – целая наука, да что там наука, искусство! Он видел однажды в Тумацце, как маршировали королевские гвардейцы, ему показалось, что это просто и легко. Как же он заблуждался! Два часа строевой утром, два часа строевой вечером. После утренней строевой гудели ноги и болела от напряжения спина.

Даже хорошо, что перед обедом начинались классы. Это совсем нетрудно, для него, по крайней мере. Арифметика, чистописание, естествознание, история, языки и церковный урок. Потом бывал быстрый обед из картофельной похлёбки и всё той же каши. Но в обед давали сладкий отвар из сушёных груш и яблок. После – вечерние классы, где выполнялись задания из утренних, и надо успеть до второй строевой. И лишь после скудного ужина из стакана чая и куска рыбного или капустного, что чаще случалось, пирога, появлялось два часа личного времени. Но и его отбирали из-за небрежно застеленной утром кровати, плохо вычищенных ботинок или болтающейся пуговицы.

Пришлось всему учиться: пришивать пуговицы, чистить ботинки и убирать кровати, никуда и никогда не опаздывать, правильно отвечать на любую команду капитана. Капитан Тилло без всякого сожаления раздавал наказания-наряды за маломальскую небрежность. И вот, наконец, отбой. Дан падал в койку совершенно без сил и мыслей. Он глох и тупел от бесконечных запретов. Никак нельзя проспать, опоздать, не ответить, не застегнуть, не доесть, не отдать честь, не выполнить приказ. Нельзя, нельзя, нельзя! И плакать тем более нельзя. А так хотелось. Если же нарушить бесконечные запреты, то можно схлопотать вечерние наряды, стояние на плацу, карцер и, самое страшное, розги. Мимо небольшого караульного помещения Дан даже ходить боялся. Там он увидел две лавки и пучок розог в бадейке. Воспоминания об экзекуции в доме эрцгерцога были настолько мучительны, что он никоим образом не желал повторения боли и унижения и оказаться в караулке не желал. И он старался, старался, старался.

Иногда вечерами в длинной неуютной казарме после отбоя слышались чьи-то всхлипы, мальчики плакали от трудностей и отчаяния. В мучительные для мышонка первые три месяца одиночество остро чувствовалось каждым приготовишкой, вырванным из привычного семейного круга. Старые друзья остались в прошлой жизни, а в суровом и унылом настоящем дружеские связи пока не наладились, да и возможности для их налаживания не было. Каждый из мышат никак не мог приноровиться к строгости и армейскому быту, долго возился с самыми обычными действиями, вечно опаздывал, получал строгие выговоры и даже наряды от вездесущего капитана Тилло и противного капрала Хокона.

Почему-то капитан Тилло невзлюбил воспитанника Дагона. Первые две недели равнодушный с виду капитан просто изводил малорослого кадета бесконечными придирками, а Хокон следил, чтобы все штрафы кадет выполнял до самого конца. От этих придирок хотелось не просто кричать, а визжать самым свинским образом, но вместо этого он отвечал чётко, а после отбытия наказания докладывал об исполнении.

Нескончаемая усталость, раздражение, напряжение, непроходящий голод и страх наказания сильно вымотали Дана. Всё вокруг сделалось серым и унылым. И осень стояла серая, дождливая, таким же дождливым стало настроение. Дан рассматривал трещинки на стене и вспоминал свободу и просторы Торгензема, его луга и цветники, высокие, сверкающие снегом вершины и шум водопадов. А здесь всё серое: серое небо, серые одеяла, серые стены казармы и классной комнаты, серые плиты плаца, серая форма. Даже море приобрело свинцово-серый цвет из-за низко нависших туч. Мир, который он рисовал себе в мечтах, стремительно потускнел, а мечты рассыпались как кучка песка.

Спасение от отчаяния и одиночества пришло неожиданно, им оказался Тим. Тимоти Равияр был рыжим и кудрявым, его вечно взъерошенной голове не помогала даже короткая уставная причёска. Всё равно тугие завитки торчали в разные стороны из-под околыша фуражки. Светло-карие, цвета чайной заварки глаза, тоже казались рыжими, как у котов. Глаза рождали полный беспокойства взгляд, одновременно удивлённый, весёлый и озорной. Неунывающий весельчак Равияр заставлял Дана иногда улыбаться. Вечерами они тихонько болтали, и Дан узнал, что его сосед по койке в казарме – сын губернатора Солона. Он прожил в Солоне всю жизнь, прекрасно с городом знаком и с нетерпением ждал начала увольнений, чтобы очутиться дома. Там у него отец и матушка, а ещё у Тима есть взрослый старший брат, который недавно женился и живёт в столице. Дан немного рассказал и о себе, хотя таких ярких подробностей у него не было, и родни у него нет, он всегда один. Но великодушный Тим пришёл в неописуемый восторг, узнав, что маленький кадет в родстве с самими королями Мореи, и сразу же пригласил своего знакомца в гости.

Если бы не Тим, то первые дни в корпусе для Дана были совсем невыносимы. Впрочем, они у всех мучительны и невыносимы, но Тим храбрился, а Дан учился у своего товарища терпению и оптимизму. В благодарность за неожиданную поддержку Дан помогал Равияру с математикой. С нею у того были очень сложные отношения, она одна заставляла Тимоти Равияра печалиться и грустить. Все остальные трудности Равияр переносил с показной героической и бесшабашной усмешкой.

Остальные мальчики были не так великодушны. Каждый из них хотел выставить себя в наилучшем свете перед другими, доказать превосходство и исключительность главным образом за счёт более слабых и менее удачливых. Самый маленький кадет среди мышат – воспитанник Дагон – стал подходящим объектом для насмешек и собственного самоутверждения. Сначала его прозвали «коротышкой», а потом принялись дразнить «девочкой» и весело смеялись при этом. Маленький мышонок ненадолго сделался знаменитостью, таких низкорослых кадет в корпусе ещё не было. Хоть Дану ещё в апреле исполнилось, как и остальным мальчикам, десять лет, выглядел он сильно младше. Это было особенно заметно, когда все собирались в гулкой кухне-столовой. И здесь у Даниэля случились первые сильные неприятности.

***

Однажды Дан утратил бдительность, не успел шмыгнуть в дверной проём во время обеда и неосторожно оказался затёртым между рослыми гардами. Они окружили маленького мышонка и нарочно не позволяли пробраться к своему столу, перешучивались, взяв в плотное кольцо обмершего от страха первогодка. Наконец один из них, самый высокий и сильный, ловко прихватил маленького мышонка за кушак и высоко поднял, вызывая у всех, кто видел это, дружный смех. Пояс больно давил Дану на рёбра и живот, от этого дыхание останавливалось, вдохи сделались мучительны, но он терпел и молчал.