Наталья Горская – Кадет (страница 3)

– Станьте прямо, – сухо толкнули узкие бесцветные губы, над верхней шевельнулись рыжеватые усики. И чуть погодя, заметив, что мальчишка нерешительно дрогнул и выпрямился, человек спросил: – Как ваша фамилия?

При этом офицер с эполетами капитана развернул листок бумаги, который протянул ему сопровождавший кадета дежурный.

– Дагон, – негромко, непривычно даже для самого себя отозвался Дан и заметил, как дрогнули у капитана бесцветные редкие брови, а на высоком загорелом лбу сложились удивлённые морщины. Офицер, не доверяя слуху, всмотрелся в бумагу и даже слегка побледнел, в его глазах мелькнул огонёк насмешки и злорадства.

– Станьте смирно, воспитанник Дагон, – резко и отрывисто скомандовал офицер. – Руки по швам, голова прямо. Так нужно стоять перед старшим по званию.

Дан вытянулся и боялся даже дохнуть.

– Следуйте за казарменным надзирателем, – не меняя тона, распорядился офицер и движением руки подозвал немолодого крупного мужчину в чёрной тужурке без погон и эполет.

Так Дан узнал, что очутился в казарме.

Ему определили самую последнюю койку, возле унылой белёной известью стены в тёмном углу. Собственно, только она и оказалась свободной, на остальных уже лежали тонкие серые одеяла и подголовники в белых чехлах. Здесь почему-то пахло пылью и мылом, а из приоткрытой дверцы грубо сработанного шкафа – сапожным воском. Потом уже Дан узнал, этот запах источали ботинки всех до единого воспитанников, он пропитал шкафы и предметы, лежащие внутри.

Казарменный надзиратель положил на его койку одеяльце, простынь и подголовник. Распахнул дверцу и с громким стуком поставил стянутую ремешком стопку книг, деревянный футляр с письменными принадлежностями, свёрток с шинелью, робой и ещё одним комплектом нательного белья. А большего воспитаннику младшего приготовительного отделения морского корпуса иметь не полагалось. Оцепенев от всего происходящего, Дан стоял напротив распахнутых вонючих недр шкафа и переводил взгляд с полки на полку, пока надзиратель не подтолкнул его в спину.

– Раскладывай свои вещи, мышонок, чего встал. Здесь прислуги нет. Койку застели, шинель на крючок повесь и пошевеливайся, через четверть часа построение на плацу.

Дан суетливо принялся за дело, чувствуя на спине любопытные взгляды других мальчиков, и справился довольно быстро. До верхней полки, куда полагалось поместить серую твёрдую фуражку, не дотянулся и пристроил её на стопку книг. С койкой он не успел, её пришлось оставить неубранной. Где-то снаружи рассыпалось стаккато армейской дудки, и другие мальчики, у которых было время освоиться, быстро побежали на улицу. Дан метнулся следом, потом спохватился и вернулся за забытой в шкафу фуражкой, а на плац прибежал самым последним, страшно взволнованный своим первым опозданием.

– Строиться следует, пока играют сигнал, – назидательно произнёс противный рыжеусый капитан, недовольно оглядывая неровную шеренгу новичков.

Он медленно двигался вдоль неё вместе с невысоким и очень сердитым немолодым капралом. Капрал молча брал за руку какого-нибудь из вновь поступивших в корпус и переставлял, и вскоре все мальчики стояли строго по росту. Дан, к своему ужасу, оказался самым низким и остался последним в строю. Если первый в шеренге доставал относительно невысокому капитану до плеча, то Дан смотрел офицеру куда-то в живот. Капитан остановился напротив малявки и насмешливо поглядел сверху вниз на серую тулью небольшой фуражки. Капрал даже растерянно закряхтел, предвкушая долгую возню с подобной мелюзгой, и засомневался:

– Разве ему исполнилось десять лет, господин капитан, уж больно маленький какой-то?

Капитан ничего не ответил капралу, отошёл на несколько шагов назад, полюбовался стоящими по ранжиру мальчиками. На лицах у всех без исключения присутствовали волнение и даже испуг. Бесцветным, скучным голосом капитан долго перечислял основные правила распорядка, поведения и устава, обязательные к выполнению. Он также не преминул рассказать о наказании, которое ждёт любого за нарушение этих самых правил. Офицер никуда не спешил и проговаривал слова с чувством и расстановкой, делал многозначительные паузы и любовался смятением, всё чётче проступавшем на побледневших физиономиях новых воспитанников корпуса.

Капитана звали Себастьян Тилло, его назначили офицером-воспитателем при младшем приготовительном отделении. Он довольно давно служил в корпусе, был на отличном счету и оставался вполне доволен собою и своим жалованием. А мальчишки – они всегда мальчишки. Как привести в надлежащий порядок самые буйные головы, Себастьян Тилло отлично знал и умел. С капралом Хоконом они давно образовали эффективный союз, дружили и понимали друг друга прекрасно, имели одинаковые взгляды на жизнь и одинаковые жёсткие требования. Старшие кадеты и даже гардемарины не завидовали воспитанникам, которые попадали под опеку этих двоих.

Но мальчишки, стоявшие перед ним сейчас, ни о чём не догадывались, были полны почтения и страха. Собственно, этого и добивался Тилло, он завершил долгую речь, выдержав подопечных под командой «смирно» почти три четверти часа. Он оставил несчастных приготовишек с капралом Хоконом заниматься строевой подготовкой, тренировать воинское приветствие, чёткие развороты и перестроения. Заниматься этим полагалось со следующего дня, но, чтобы добиться быстрого отхода к отбою, Тилло прибег к такой незамысловатой процедуре. Перед самым отбоем он обошёл все койки в казарме и выговорил тем, кто их неопрятно прибрал. Маленькому Дагону за вовсе не убранную постель досталось особенно сильно. Мальчики, оказавшиеся по соседству, испуганно вздрагивали, когда Тилло неприязненно цедил слова. На особенное отношение к себе носитель звучной фамилии мог не рассчитывать.

Вечером Дан не мог ни о чём думать, болела голова, бесконечно щипало в носу от подступавших слёз и обиды. Чёрствость и равнодушие старших, убогость обстановки и череда бесконечных запретов давили на него, привыкшего к воле и свободе. Он лежал в койке под тоненьким одеялом, рассматривал бегущие по стене чёрные трещинки и, стиснув зубы, с отчаянием раздумывал, как бы отсюда поскорее удрать. А потом уже он обязательно уговорит Отто уехать обратно в Торгензем.

– Эй, – кто-то тихонько тронул его за плечо, – ты не спишь?

– Сплю, – сипло отозвался он. Не хотелось, чтобы этот кто-то видел его слёзы, хотя в ночном мраке уже ничего разглядеть было нельзя.

– Не ври, – снова послышался осторожный, но одновременно подбадривающий шёпот, – никто сегодня не спит, всем плохо. Вон как тебя ругал противный капитан, да ещё и наряд обещал за незаправленную койку. А когда плохо одному, надо свою беду с кем-то разделить, от этого становится легче. Давай делить со мною.

– А почему капитан говорил тебе Дагон? – дождавшись, когда Дан оторвётся от изучения трещин на стене и обратит своё внимание на него, снова поинтересовался сосед по казарме.

– Такая у меня фамилия, – вздохнул Дан. Он начал понимать, что она излишне привлекает к себе внимание. – А твоя как?

– Меня зовут Тимоти Алан Равияр, – с важной интонацией сообщил мальчишка и беззаботно рассмеялся, – но друзья могут звать меня просто Тим.

– А меня зовут Даниэль Дагон, – поспешно добавил Дан, чтобы не выглядеть нытиком и занудой.

От болтовни и правда немного полегчало, щипать в носу перестало, и мальчики продолжили шептаться. Но противный капрал, проходя по казарме, заметил их и резко рыкнул на нарушителей дисциплины. Уже утром Дан разглядел, что его ночным собеседником оказался бледный, рыжий, вихрастый мальчишка. Его вздёрнутый нос и щёки были густо обляпаны веснушками, а в светло-карих глазах поблёскивали озорные искорки. В отличие от большинства, он не был подавлен или испуган, а наоборот, излишне возбуждён и даже весел. Тимоти Равияр оказался неисправимым выдумщиком и болтуном. Его даже забавляла смена обстановки и непреодолимые, как казалось другим, трудности.

***

В корпусе их звали мышатами из-за серых мундиров, маленького роста и способности быстро прятаться в случае опасности в расположение приготовительного отделения. А «мышиной норой» называли длинное неуютное здание, расположенное позади большого и нарядного учебного корпуса. В «мышиной норе» они обитали почти постоянно. Здесь у них спальни – гулкое помещение с двумя рядами коек, кладовые со шкафчиками для одежды и учебных принадлежностей, классы, где за низкими столами они проводили значительную часть времени.

В классах пахло мелом и сухим деревом. Здесь же, в противоположном от спален конце здания, находились закрытый зал для гимнастических упражнений и просторная читальная комната. Единственное, из-за чего они покидали расположение и приданную ему территорию, – общая утренняя пробежка и строевая подготовка всё на том же плацу, а ещё приём пищи в большой кухне-столовой.

Мальчиков-приготовишек было два отделения или, как говорили здесь – экипажа. Первый экипаж – это несчастные новички, именно их и называли мышатами. А мальчики постарше, отучившиеся год, намного смелее и нахальнее, звались крысятами, хоть и носили такие же серые мундиры. Только отмучившийся в мышатах и крысятах воспитанник мог гордо именоваться кадетом или «синей обезьяной». Дан не знал, почему именно «синей обезьяной», он завидовал старшим кадетам. Они носили красивые кители, были легки и изящны в движениях, смешливы и веселы. И уж совсем небожителями считались старшие юноши, переведённые в гардемарины – гарды. На них даже смотреть было страшно, настолько они казались великолепны в настоящей морской форме. Они перекликались низкими голосами, над верхней губой у многих темнели настоящие усики, а преподаватели и офицеры разговаривали с ними почти как с равными себе. Не то что с мышатами. Мышата ещё не люди, а робкие и невзрачные существа, ничего не умеющие бестолковые обитатели «мышиной норы». Уже неплохо, что их никто из старших хотя бы не обижал.