Наталья Горская – Кадет (страница 13)

– Спасибо вам, госпожа, – поклонился Отто, испытывающий к герцогине почти благоговейное восхищение.

Тереза Равияр спокойно рассматривала маленькую спальню, нехитрую обстановку и заметила, чтобы сделать Отто приятное:

– Какой чудный у вас розарий, Отто. Наш садовник никак не может добиться, чтобы розовые кусты пышно цвели. А я очень люблю эти цветы, роза – королева сада.

Растроганный Отто поторопился срезать самые лучшие бутоны и снова с низким поклоном передал букет герцогине. Та одарила его улыбкой, исполненной признательности за поднесённые цветы, она была тронута любезностью и вниманием и прониклась уважением к заботам этого грубоватого на вид человека.

Герцогиня снова приехала через три дня и грустно покачала головой, разглядывая живописную физиономию Дана. Но он уже тихонько ходил по саду, земля снова стала твёрдой, в голове почти не звенело.

– Мне жаль, что мой сын был так непредусмотрителен и небрежен, – объяснила Тереза Равияр Отто. – Я привезла для мальчика кое-какие сладости и лакомства. Доктор сказал, ему их захочется, примите, прошу вас.

– Чего ж ему не захочется-то, ваша светлость? – вздохнул Отто, преисполненный почтения. – Дети, они до сладкого всегда охочи.

– Тимоти наказан за свой глупый поступок, но я надеюсь, Даниэль, вы поправитесь и сможете появиться у нас. А до того времени герцог не велел Тиму даже из комнат выходить.

Дан даже подпрыгнул от неожиданности и стал со всей горячностью защищать друга:

– Да за что, мадам, мы же играли? Всё случилось не нарочно! Отто, я побегу прямо сейчас, отпусти меня, пожалуйста! Тиму попало ни за что!

Тереза Равияр мягко улыбнулась и придержала его рукою, оставляя в постели.

– Не волнуйтесь, Даниэль, поправляйтесь. Уверяю вас, вашему другу совершенно ничего не грозит. Два-три дня вдумчивого чтения ещё никому не повредили, но он должен всё же поразмышлять над своим поступком.

По возвращении она грустно сказала супругу:

– Если бы ты видел это убогое жилище с крохотными комнатками. Бедный мальчик, его не только спрятали ото всех, но, похоже, ещё и обделили во внимании и средствах. Какая несправедливость! Георг, мы должны сделать всё для поддержания их дружбы. Никто не знает, как могут со временем пригодиться нашему сыну королевские крови его маленького друга. Но лицо его сейчас напоминает пугающую маску. Отто мне очень понравился. Такой солидный, спокойный, именно таким должен быть гувернёр. А он ко всему – прекрасный садовник! Посмотри, каких чудных роз он мне снова нарезал. Отто любит Даниэля. Наверное, он единственный, кто любит этого одинокого ребёнка. Я не отважилась спросить о матери, это было бы бестактно.

Дан появился в губернаторском доме ещё через три дня в полотняной курточке, чистой сорочке с отложным воротничком, новых штанах и даже в ботинках. Был он причёсан и, насколько возможно, умыт. Георг Равияр посмотрел на него с насмешкой и сожалением, всё-таки здорово досталось пацанёнку, а Тадеуш, который вместе с отцом коротал самую жаркую пору дня за партией в шахматы, даже присвистнул:

– Ой, Мелкий, до чего же ты красивый! Весь сизо-фиолетовый!

– Ничего, – ответил Дан и смущённо улыбнулся, – пройдёт, уже не болит, и голова не кружится. Отпустите Тима погулять, ваше превосходительство, мы сбегаем к маяку искупаться.

То была единственная неприятность, случившаяся с ними за целое лето, проскочившее незаметно в заботах, играх и затеях. Для обоих мальчиков самым любимым местом в Солоне стал маяк. С высокого известнякового уступа открывался совершенно неповторимый вид на море. Синяя его поверхность убегала к горизонту и выгибалась дугой, доказывая теорию о шарообразности Земли. Дан подолгу всматривался в гигантский водный панцирь. Вдали он казался недвижим, но чем ближе к берегу, тем оживлённее становилась поверхность, белые пенные гребешки нарушали изумрудно-синее однообразие, возникала толчея волн в маленьких бухточках, проступал равномерный плотный гул, смесь голосов ветра и воды. От маяка корабли, входившие в Солонский залив, казались крошечными игрушками на больших синих ладонях моря. И Солон тоже казался игрушечным, белым, нарядным и чистым. Когда в сумерках вспыхивал белым огнём маяк, сам по себе бывший отдельной достопримечательностью города, даже болтун и балагур Тим замолкал и, прикрыв глаза ладонью, как обычно делают при взгляде на солнце, смотрел на мерные вспышки.

– Это не маяк, – говорил он, поддаваясь внезапному вдохновению, – это сказочная башня, в ней живёт не принцесса, в ней живёт белая звезда. Когда она вспыхивает в ночи, ангелы слетаются на свет и приносят сказки и волшебные сны. Правда, Дан?

Когда Тим плёл свои сказки и истории, он совершенно преображался. Куда-то исчезала его вертлявость, он становился тих и задумчив, сидел на уступе, обхватив длинными тонкими руками острые коленки, и говорил, вглядываясь в темноту неба и моря. Он был выдающимся фантазёром, но очень этого стеснялся и всячески скрывал свою слабость. Почему-то Тиму казалось, что, узнав о его странных фантазиях, над ним примутся потешаться все, кроме Дана. Дан не потешался, он внимательно слушал удивительные истории, иногда что-то добавлял, вставлял пару словечек и снова прислушивался к чудесным фантазиям друга. Дану было любопытно, выдумки неугомонного Тима казались ему интереснее любой легенды. И сказка была так близко, совсем рядом. Их бесконечные фантазии и беседы напоминали ему баллады Торгнеземской долины. Дан догадывался, что больше никогда в Торгензем не попадёт. И становилось грустно, где-то внутри начинало ныть от безвозвратной болезненной потери, вместе с Торгенземом он навсегда потерял Фреда и его дружбу. Но появился Тим, и Дан не был одинок. Тим щедро делился с ним самым ценным, чем обладал: мечтами, сказками и стихами.

И вдруг лето прошло. Его конец сопровождался очередной подготовительной суетой. Снова оказался нужен мундир, снова были куплены тетради и учебники в той самой лавке Борести, куда он часто забегал, чтобы полистать толстый атлас и погрезить о морских странствиях. Вернулась учебная рутина. Но, к удивлению Тима и Дана, переход от мышат к крысятам оказался незаметным и безболезненным. Всё было знакомым, привычным и совершенно не пугающим.

Тим на самых первых классах решительно выпроводил Флика Нортона с места, которое тот занимал рядом с Дагоном, и больше ничего не мешало весело проводить время друзьям даже на самом первом ряду парт. Флик Нортон печально вздыхал, он привык пользоваться бесконечными подсказками быстро соображавшего Дагона.

На лекциях по истории Дан по-прежнему сидел, открыв рот и заслушиваясь. Не сразу соображал, что класс истории закончен, а потом летел со всех ног к доброму библиотекарю Тирпику и выпрашивал у него какую-нибудь интересину. И с профессором Магнусом Зицем всё пошло совсем не так, как раньше. В первой части занятия Дан прорешивал минут за десять то, что задано всем, не забывая при этом тщательно закручивать столь любимые профессором тройки и пятёрки, а потом раскрывал дополнительно купленный задачник за третий курс. Здесь он долго возился, пока не понимал математической закономерности. Порой он вставал и подходил к профессору, или же сам Зиц, прогнав бестолкового Равияра куда-нибудь на задние ряды, где рыжий вертун списывал у более способных к математике приятелей, подсаживался за стол к Дагону. И они вместе что-то решали. Довольный Зиц даже жмурился от удовольствия, когда видел, как быстро кивал Дагон, достигнув понимания математического решения. Во время одного из занятий Зиц поинтересовался:

– А что, голубчик Дагон, вы не оставили ещё свой интерес к шахматам? Вы играете?

– Конечно, господин профессор, – быстро отозвался Дан.

Весь экипаж стал свидетелем, как зануда профессор Зиц, которого боялись все кадеты и даже гардемарины, пригласил Дагона в гости. Они, видите ли, в шахматы играть будут. Раздались завистливые протяжные вздохи.

В субботний вечер, строго в обозначенное время и ни минутой позже, кадет второго приготовительного отделения Дагон постучал в дверь небольшого, но красивого дома в Верхнем Солоне. Он был не просто причёсан, а прилизан, его китель вычищен, а брюки отглажены. Это постарался Отто, едва узнал, куда отправляется мальчишка.

– Здравствуйте, господин профессор, – немного скованно проговорил кадет, а Зиц поспешил представить его своей супруге:

– Погляди, Ирма, вот тот молодой человек, о котором я тебе рассказывал. Это кадет Дагон.

Ирма Зиц – пышнотелая, добродушная и совершенно домашняя – кивнула маленькому мальчику.

– Здравствуйте, молодой человек, прошу вас, проходите, сейчас мы станем пить чай.

Дан в замешательстве поглядел на профессора Зица.

– Ничего-ничего, – успокоил тот, – чашка чая перед партией в шахматы ещё никому не повредила.

– Конечно-конечно, – вторила мужу мадам Зиц. – Если мужчины садятся за свои шахматы, то уже и не замечают ничего, а всё думают и думают.

Она поставила на чайный столик красивые саксонского фарфора чашечки, а на маленький серебряный подносик – пирожные. Холодный маслянистый крем их таял во рту, доставляя невиданное удовольствие. Чай оказался удивительно ароматным, с каким-то травяным привкусом, уж точно такой в корпусе не наливали в стаканы.