Наталья Горская – Беглец (страница 5)
— Гордый. — Голос графа доносился сверху. — Ну, ничего. Я знаю, щенок, чего ты боишься сильнее всего. Ты не боли боишься или смерти, ты боишься унижения.
Он отошёл и негромко приказал дознавателю:
— Продолжайте. Унижайте, но не убивайте. Поглядим — насколько хватит ему гордости.
Чтобы защитить разум от скатывания в безумие, Дан закрыл глаза — и провалился в воспоминание. Солон. Узкие улочки, мостовые, ещё тёплые после дневного солнца. Домишки Пригорья с их запахом свежего хлеба и рыбы. Заботливый Отто, который всегда ворчит, но при этом суёт в карман лишнее яблоко. Маяк — его белый волшебный свет, который виден из любой точки города. Дан увидел этот свет так ясно, будто стоял на Колокольном холме. И слышал море.
Сильный рывок за волосы, хрустнули шейные позвонки. Потоки воды вырывали его из спасительного небытия. Не надо!
И Кадетский парк. Листва шелестит над головой, пахнет сухой травой и нагретым камнем. Гуляют красивые барышни — шуршат юбками, звенят смехом. Где-то среди них Тина с её дерзкой улыбкой, от которой у Дана каждый раз теплело в груди. А за оградой — городские мальчишки: дразнятся, кривляются, показывают языки. Море — синее, бесконечное, обещающее свободу. Тим быстро бежит навстречу, подлетает с озабоченным видом и прямо в лицо кричит отчаянно:
— Дан, ты почему меня не послушал?!
Друг сильно толкает в грудь, сбрасывает его с высокого обрыва, и он с облегчённым выдохом летит в непроглядный мрак. Всё.
Кап, кап, кап. Вспышки боли попадали в такт с этими безнадёжными звуками. Звуки вернулись первыми, но доносились словно сквозь толстую стену — сначала слоги, потом слова, за ними фразы. Постепенно стенка пропала, и разговор стал слышен отчётливо.
— Господин командор, он не вынесет более. — Ненавистный голос дознавателя был усталым и испуганным. — Наша цель — узнать истину и правду. Предоставьте эту работу нам.
— Что от вас толку? Вы возитесь с ним скоро три недели, и что он вам рассказал? На допросных листах из раза в раз: «Ничего не знаю, в заговоре не участвовал». — Родерик исказил голос, передразнивая Дана. — Вы не можете сделать так, чтобы он всё признал и назвал нужные мне фамилии! У нас нет ничего ни на Лендэ, ни на Равияра, а мальчишка знает обоих!
— Но никто из заговорщиков не называет эти имена, Богарне упрямится и тоже скоро превратится в кусок мяса. Гольм из-за пыток тронулся рассудком, его осталось только четвертовать. — Дознаватель уже не скрывал раздражения. И даже принялся защищать арестанта. — Мальчишка, похоже, вообще никакого отношения к заговору не имеет. Отчего эрцгерцог вписал имя собственного сына в первоначальный список — непонятно.
— Чёрт бы побрал этого слизняка Гарольда. Внести в список имя сына… Отцовская любовь, она такая… — согласился Родерик, а потом добавил уже деловито: — Значит, так, Фуриёр, делай, что хочешь и как хочешь. Неделю ещё даю, щенок должен назвать имена. Что ты возишься? Мне нет дела до этого гордого дурачка, мне нужны Лендэ и Равияр. Не заговорит — пеняй на себя!
Дан старался даже не дышать. Измученное сознание, сожжённое болью и унижением, отказывалось верить тому, что он сейчас услышал. Отец. Эрцгерцог. Собственный отец вписал его имя в список. Предал. Продал. Отдал палачам как кусок мяса. Может, это бред? Может, ему всё мерещится?
Он шевельнулся и коротко вскрикнул от боли. Потом протяжно застонал, не в силах сдержаться. Нет. Не бред. Всё правда.
Он сидел у стены каземата в оцепенении, для движения сил не осталось. Воли тоже. Мысли дёргали сознание, причиняя дополнительную боль. Заговор уже не казался ни преступным, ни зловещим. Ему виделся благородный порыв благородных людей, мечтавших избавить Морею от крови. А Гарольд Дагон предал заговор. «Слизняк», — повторил он про себя слово Богарне. И оно показалось ему недостаточно грязным. Теперь и от него требуют стать слизняком — предать друзей
— Не глупите, кадет. — Голос дознавателя звучал устало. — Мы получили разрешение на пристрастные допросы высшего уровня, после них уже даже в рассудок не возвращаются. Вы перестанете быть собой окончательно!
Дан поднял глаза. Взгляд у дознавателя был деловитым и оценивающим. Словно Фуриёр решал, каким же образом разделаться с беззащитным насекомым.
— А тебе так этого хочется? Но моя фамилия не позволяет! — Дан откровенно дерзил, раз уж не выбраться ему отсюда. Голос стал сиплым, сорванным и больным, но наполнен вызовом.
— Дурак, — вырывалось у дознавателя, — ты мешаешь графу Родерику. По его приказу тебя уничтожат!
— И что? — Да, он прекрасно это понимал. — От этого я сделаюсь кем-то другим? Не дождётесь! Я останусь собой и говорить с тобой не стану! А казнить принца крови никто не посмеет! Нет такого закона!
Дознаватель изменился в лице, в глазах вспыхнуло бешенство. Он догадался: дерзкий мальчишка просто издевается над ними. Подскочили помощники. Дан отчаянно сопротивлялся, впервые за все недели, что пребывал здесь. Но силы были неравны. Его скрутили, повалили, потащили к столу. Теперь он был будто распят, вывернут лицом вверх и видел только закопчённый, в грязно-бурых разводах потолок, чёрные капли засохшей крови на нём и ползущую жирную муху. Муха потирала лапки, ей не было дела до человеческих страданий. Он судорожно сглотнул. И закрыл глаза, занырнул в воспоминания, там было светло и тепло. Он увидел сказочный маяк — белый, стройный, уходящий в небо. Принцессу-звезду, которая зажигалась над морем каждый вечер. Услышал шорох ветра в кронах старых каштанов, скрип качелей, звонкий голос Тины Палардо. Она кричала ему с холма: «Кадет, что же вы стоите, догоняйте!» И он разбитыми губами сквозь боль и страх улыбнулся ей.
— Продолжайте без меня, устал. Унижайте, но не убивайте, — распорядился Фуриёр, наблюдая за «мастером подземелий», и раздражённо отвернулся от жалкого упрямого мальчишки. — Мы с супругой в театр собрались, развлекусь хоть немного. Говорят, сам король будет на спектакле.
Он вышел, не обернувшись. Лязгнула дверь. Муха поползла по потолку. «Мастер подземелий» выбрал подходящий инструмент.
Глава 2. Спектакль
В театре «Огни» давали «Тайну ореховой ветви». Занавес пока не раздвигали. Партер и ярусы томились в ожидании. Ещё оставалось время на приветствия и поклоны, шёпот, пустые разговоры и даже смех. В зале мешались запахи воска и духов. Тревожно взвизгивали скрипки, степенно гудели гобои. Не заняты остались ложи бельэтажа, да и королевская глядела пустотой. Все ждали. Самые любопытные особы приподнимались на цыпочках и вглядывались в тёмный провал королевской ложи, чтобы не пропустить торжественного мгновения и засвидетельствовать его величеству своё почтение.
Фредерик IV вошёл, привычно махнул рукой и опустился в кресло. Свет газовых рожков скользнул по его усталому лицу, обозначил крупные складки, глубокие тени под глазами. Позади, чуть сбоку, замерли Гарольд и Изабелла Дагон. Эрцгерцог выглядел нездорово бледным. Он сутулился больше обычного и никакого удовольствия от театра не получал, а оставался привычно равнодушным. Его супруга, наоборот, была полна нетерпения, блеск в глазах выдавал его.
По правую руку от монарха небрежно откинулся в кресле граф Эрнесто Родерик. Сегодня он был кавалером племянницы его величества — юной Марии Амалии. Родерик недолго ею полюбовался и принялся разглядывать дам в партере. Позже его заинтересовали Гарольд и Изабелла. Особенно Изабелла. Она поймала этот взгляд, улыбнулась уголками губ. Прикрылась крылом веера и сделала вид, что ожидает начала балета.
Король потянулся, хрустнул пальцами.
— Устал я от всего этого, — сказал он в пространство. — Полгода возимся.
Обвёл взглядом ярусы, задержался на пустой ложе бельэтажа и злорадно спросил:
— Смотри-ка, а Гольма нет. Дома сидит?
— Сидит, — небрежно бросил Родерик. — Но, увы, не дома.
— И остальных твоих друзей не видно, Гарольд.
Гарольд вздрогнул. Так вздрагивают от неожиданного удара. Он ещё больше ссутулился, будто пытался стать меньше, незаметнее.
— Полно, — великодушно проговорил Фредерик. — Ты вовремя одумался. Мог бы сейчас сидеть рядом с Гольмом. Согласись, в моей ложе значительно удобнее.
Он обернулся к Родерику, по-свойски хлопнул его по плечу.
— Спасибо Чёрному волку.
Родерик слегка наклонил голову. А когда выпрямился, снова встретился глазами с Изабеллой. Они оба знали, что послужило началом этой игры, оба думали об одном, под музыку и шёпот зала.
Очень скоро состоится финальный акт драмы, которую они так умело разыграли полгода назад, на исходе лета. Тогда Гарольд и Изабелла Дагон вернулись в столицу из поместья, избавив себя от провинциальной скуки.
Голоса звучали неразборчиво и монотонно. Закрытая дверь кабинета приглушала фразы, но хотелось бы разузнать, о чём говорили мужчины. Отчего Гарольд Дагон так разволновался, едва на пороге Лазурной гостиной появился герцог Гольм?
Был он, как всегда, изысканно вежлив и слегка снисходителен. Болтал о всякой всячине, сыпал комплиментами, но явно пришёл не за этим. Изабелла Дагон заметила быстрые взгляды, которыми обменялся муж с модником и сибаритом герцогом. Гарольд Дагон сделался излишне взволнованным и даже побледнел. Матиас Гольм пробыл во дворце эрцгерцога долго, но вопреки ожиданиям не покинул его после дружеского обеда. Хозяин дворца и гость сразу после уединились в кабинете, туда же прислуга поспешно подала курительные трубки, табак и кофе.