Наталья Горская – Беглец (страница 4)

— Нет, — голос осип от внезапной догадки и сознания того, что от него хотят, — у меня не было никаких сообщников.

На лице дознавателя отразилось удовлетворение, он даже губы облизнул от нетерпения. Кажется, дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Вы должны были действовать один?

Дан понял, что совершил непростительную ошибку.

— Я не получал никаких поручений от герцога Гольма, я в заговоре не участвовал.

— Но вы же сами только что сказали, что сообщников у вас не было.

Дан молчал, решив для себя, что он им слова больше не скажет.

— Так были или нет? — Голос дознавателя стал резким и отрывистым, а глаза злыми и узкими. Он жестом подозвал подручного, а тот громыхнул ящиком, пристраивая его в пазах на столе.

— Не-е-е-ет! — Дан закричал так, что оглох от собственного крика, а невыносимая мука прожгла ладони, вспыхнула молниями, закружила голову. Сильно запахло палёным.

А дальше он не кричал, а лишь хрипел и плакал, не в силах удержать слёзы. Дознаватель смотрел ему в глаза не мигая, словно волк, и следа не осталось от его прежней обходительности, и острыми гвоздями вбивал в сознание вопросы:

— Кто был вашим сообщником? Кто? Кто? Кто?

— Никто, — шептали искусанные, израненные губы, — никто. Я в заговоре не участвова-а-а-ал.

Всё смешалось в сознании и рассудке. Дан жил внутри какого-то чудовищного механизма, который запускался человеческой речью, несколькими вопросами. А потом принимался ломать его, бить и дробить на мелкие осколки, превращая из человека в никчёмнейшее существо, блюющее и харкающее кровью и желчью. Он визжал и рыдал от боли и невыносимой муки. Он переставал быть сами собой, он переставал себя ощущать, сознавать и уважать. Наивный дурак, десять дней назад героически решивший молчать! Умельцы Катаржи даже немого способны были разговорить и заставить признаться в содеянном и даже в несодеянном.

Спустя четыре дня он увидел главу заговора — герцога Гольма. Тот был обессиленным, поникшим и измученным. Сквозь рванину дорогой когда-то одежды проглядывали ссадины и раны, короткие седые волосы спутались и облепили высокий лоб и виски, на лице чернели сгустки запёкшейся крови и багровые синяки. А в глазах застыло безумие, потрескавшиеся разорванные губы беспрестанно шевелись.

Герцог Гольм послушно кивал и шептал израненным ртом на все вопросы дознавателя только одно коротенькое «да».

— Вам знаком этот человек? — любезно спрашивал дознаватель у измученного главы заговора.

— Да…

— Это он должен был убить Фредерика Александра Дагона?

— Да...

— У него были сообщники?

— Да, да, да.

Дана обвиняли в покушении на Фредерика Александра, того самого Фреда, с которым он жил и играл в Торгенземе. Они и по лесам бегали, и в озёрах плескались. Клялись друг другу в верности. Боже мой, как же это было давно, как же это было прекрасно! Убить Фреда? Лучшего друга? Как можно вообще допустить такую мысль? Выходит, на него клеветал человек, ничего про него и Фреда не знавший. Да, у него был адрес, который давным-давно он попросил у своего… отца. Отец? Нет, не может такого быть! Никто другой о его просьбе не знал. Или знал? Но кто? Клочок бумаги с адресом он потерял вместе с фуражкой на другой же день, а деньги спустил на всякие приятные безделицы: книги, конфеты, шахматы. Стоит об этом сказать дознавателю? И не будет ли это расценено как ещё одно доказательство его причастности к заговору? Нет, пожалуй, не стоит. Узнав о существовавшем адресе и деньгах, от него уже потребуют назвать имена сообщников. Мастера Катаржи не остановятся.

Дан торопливо толкал больными руками в рот липкую серую кашу. Вкус уже давно не ощущался, но голод мучил сильно, как и жажда. А силы были нужны. Он оглядел мрачный тюремный каземат. Здесь их осталось совсем мало. Вчера вот его покинул ещё господин, он сам позвал караульного и согласился рассказать обо всём, что знал. Ещё держался майор-кавалерист. Он первым пришёл на помощь Дану, когда того приволокли после допроса. Помог пристроить больные руки, напоил водой и поудобнее уложил на ворохе соломы. Был ещё господин Богарне. Его притащили с допроса едва живого вчера. Надо узнать, что хотят от него? Богарне сказал, что признал своё участие в заговоре. Чего же хотят от барона? Не того ли, что и от него?

Дан поднялся — стены и пол качнулись — но он перебрался к лежащему ничком господину Богарне. Удерживая израненными ладонями кружку, поднёс её к губам сокамерника. Руки дрожали, вода плескалась на грудь барону, но тот пил жадно.

— Спасибо, кадет, — прошептал Флориан Богарне и попытался лечь на бок, но скрипнул зубами и вернулся в прежнее положение.

— Господин Богарне, — тихонько спросил Дан, — а что же они от вас хотят, если вы всё уже признали?

— Имён, кадет, имён. — Барон Богарне, несмотря на свой прежний лощёный вид, каким его Дан помнил, оказался на удивление стойким и порядочным человеком. — Вы не заметили, что нас осталось в камере немного. Все, кто называл хоть какие-нибудь имена, уже давно переведены отсюда. Остались только упёртые бараны вроде нас с вами и майора Гренуса, да ещё бедняги Даренье. За прошедшие три недели в нашей камере сломали всех, кроме нас четверых, есть и новые арестанты. Всем нужны имена, чем больше, тем лучше.

Дан помолчал, этот ответ совпадал с его мыслями.

— Господин Богарне, — снова зашептал он, — я про заговор уже всё понял из тех разговоров, что вы ведёте меж собой. Расскажите мне всё, пожалуйста. Кого я могу выдать? Только вас и господина майора, но вы же сами сознались. Уж если умирать, а мне отсюда не выбраться, так хотя бы знать, за что меня казнят?

Богарне даже засмеялся, а потом смех сменился стоном.

— Вы удивили меня, Даниэль, — сказал он немного погодя. — Признаться, я не ожидал от вас такой стойкости. Что спрашивают у вас?

— Они хотят знать, кто был моими сообщниками при подготовке убийства Фредерика Александра Дагона.

— А вы?

— Так не было никакой подготовки убийства. Что я могу им ответить? — Дан даже хихикнул от злорадства, его мучители ничего от него выведать не смогут. — Я только это им и говорю, я же в заговоре не участвовал, это правда, но мне не верят, и теперь уже всё равно.

— Теперь уже всё равно, — кряхтя, согласился Богарне, — но как ваше имя оказалось в проклятом списке?

— В каком списке?

— Списке заговорщиков, тех, кого арестовали на королевском приёме. Приём оказался ловушкой, а список составил предатель. Все мы были в этом списке. Но как туда попало ваше имя?

— Я не знаю. Выходит, список составил человек, который всем вам знаком и меня тоже знает. А вам известны все имена из списка?

— Конечно, — выдохнул Богарне, — это все мои сотоварищи по заговору, кроме вас. От всех, кто был арестован первым, требовали называть имена соучастников. Полагаю, аресты пошли по второму кругу. Был, наверное, и третий. Все камеры Катаржи забиты, уже которые сутки слышны крики даже из-за закрытой двери. Кровавый король не деликатничает, тем более что заговор должен был уничтожить не только его.

Они помолчали, прислушиваясь к этим непрекращающимся воплям. Наступила ещё чья-то очередь испытать умение «мастеров подземелий».

— Жаль, что нельзя узнать, кто арестован, а кто нет из наших знакомых. У вас тоже требуют имена, не так ли? — продолжил барон.

— Да, а я не знаю никого из участников заговора. Ну вот только вас, и то случайно.

— Это неважно, — грустно улыбнулся Богарне. Улыбка вышла уродливой из-за разбитого лица. — Некоторые называют всех подряд, лишь бы избавить себя от мук. Существует предел человеческому терпению, а дознаватели этим пользуются. Не хочу верить в то, что я когда-нибудь не выдержу всего этого…

Есть предел. Дан размышлял об этом, значит, в какой-то момент и ему придётся назвать знакомые имена. Нет-нет, этого случиться не должно, никак и никогда. Иначе он станет одним из них, тех, кто называет.

***

Он вошёл бесшумно — возник из-за плеча дознавателя и обошёл Дана по широкой дуге. Фуриёр вскочил, а писарь замер в низком подобострастном поклоне. Но человек в чёрном мундире смотрел только на арестанта. Он приблизился, чтобы рассмотреть пленника.

— Ну что, кадет, продолжаешь запираться? — едва слышно выдохнул он в перепачканное лицо юноше. — Хочешь остаться героем? Похвально.

Он хотел снять перчатки, но потом передумал и брезгливо поморщился.

— Но никому твой героизм больше не нужен. Нужны признания, имена, подробности. Это тебя спасёт. А нет — продолжишь визжать от боли. Говори.

Дан узнал его. Граф Родерик, Чёрный волк, как шептались в камере. Он и правда походил на волка — властный, злой и осторожный в движениях. В его карих глазах застыла та спокойная, бездонная жестокость, какая бывает у существ, которые никогда не сомневаются в своём праве убивать.

— Я в заговоре не участвовал. — Дан повторил это устало и обречённо.

Он опустил голову, а потом снова вскинул её и опять встретился взглядом с графом. В глазах Родерика не было ненависти. Была усталость. Такая глубокая, будто он видел это всё уже тысячу раз: людей, которые не сдаются, а потом всё равно ломаются. Граф знал, как это сделать. Он подошёл вплотную. Слегка наклонился, чтобы разглядеть арестанта.

Удар, сильный и вороватый пришёлся ему под вздох, перехватило дыхание, спазм стянул мышцы живота, груди и гортани. Воздух исчез. Глаза лезли из орбит, а рот безуспешно пытался схватить хоть немного воздуха. Наступал животный ужас удушья. Казалось, замерло даже время, прошла целая вечность, пока он смог втянуть со страшным усилием и всхлипом немного воздуха. От этого усилия колени у Дана подогнулись, и он упал к ногам чёрного человека, скрючившись, согнувшись, как-то деревянно ударившись боком, и затих. А чёрный человек поставил ему на лицо ногу в сапоге, в скулу впились шляпки гвоздей на подошве, грязь мазнула по губам.