Наталья Горская – Беглец (страница 3)

Дан перестал понимать, сколько прошло времени — час или вечность. Каждые несколько минут жертву меняли, но крики не стихали, они въедались в мозг. В нос лезла тошнотворная вонь. Конвоир устроился на стуле, сидящий за низким столом писарь старательно заносил на лист бумаги вопросы дознавателей и ответы арестантов. К тому моменту, когда факелы начали догорать, а мастера Катаржи утомились, Дан уже не различал, где реальность, а где бред. Он очнулся на холодном полу — его кто-то поднимал, но ноги не слушались.

— Ты нежный больно, — проворчал подручный палача. — Стой дальше, раз советник велел тебе всё показать. С тобой сделают то же, если не заговоришь. Быстро шкуру сдерут. Вон, на Гольме уже и места живого нет, он во всём сознался, кого надобно, назвал. Чего упорствовать, когда в кусок мяса превращают? Смерть, она милосерднее.

Дан согнулся от спазма, сдавившего желудок, снова упал, потеряв опору в ослабевших ногах.

— Тьфу, — плюнул подручный и потянул его за воротник, — заморыш! Нашёл время в обмороки падать. Блевать-то зачем?

Утром тюремный доктор распорядился отправить Дана в лазарет, а недовольному советнику Тайного ведомства объяснил:

— Вы не сможете получить от него показаний, пока не приведёте во вменяемое состояние. Уже потом допрашивайте, хоть с пристрастием, хоть без. Бессонница любого сводит с ума очень быстро.

Так Дан первый раз оказался в тюремном лазарете, где его немного подкормили и поместили в относительный покой. Он лежал, прикованный за ногу к кольцу в стене, и не испытывал никаких эмоций и чувств, кроме ужаса и страха. Они вызывали в нём противненькую дрожь и желание плакать. Перед глазами стояли картины жестоких допросов и израненные тела людей, когда-то красивых и благородных, а теперь превращённых в дико визжащих тварей, извивающихся и молящих о пощаде. Он знал, что скоро настанет его черёд так же кричать и умолять о пощаде, так же взахлёб соглашаться со всем, в чём его обвинят, лишь бы прекратить издевательства. Он возненавидел себя за слабость и жалкость. Нет его вины никакой, это ошибка, и на этом следует настаивать. Иначе ему отсюда не выбраться.

— Вы всё разглядели?

Аккуратный седоусый советник Тайного ведомства криво усмехнулся, поправил белоснежные манжеты, разгладил складки на тёмно-сером элегантном сюртуке и принялся вертеть в пальцах карандаш. Пальцы у дознавателя были ловкие, сильные, немного коротковатые, с тщательно ухоженными, отполированными ногтями. И говорил он спокойно, тщательно подбирая слова.

— Не правда ли, князь, зрелище пугает. Я слышал, вам сделалось дурно и понадобились услуги тюремного доктора? У вас было время, я вас не торопил. Давайте всё уже проясним и будем ждать суда. Рассказывайте…

— Я… ничего… не знаю, — чётко проговорил Дан. — Меня оговорили и оболгали. Я ни в чём не виноват.

— Хорошо, — сухо согласился дознаватель и потёр чистые ладони. — Но вы вполне в состоянии узнать, вы производите впечатление неглупого юноши. Когда вас вернут в камеру, остальные заключённые будут вести при вас свои беседы. Слушайте внимательно, а на следующем допросе всё перескажете. Будет считаться, что вы дали показания, и мы уже не станем переходить ни к унижению, ни к пристрастию. Знаете, так многие поступили. От казни это их не спасёт, но они сохранили человеческий облик и достоинство.

Такое предложение подняло внутри Дана волну отвращения. Мало того, что он оказался жалким трусливым слабаком, так его ещё хотят сделать доносчиком.

— Нет, — уверенно сказал он, — я доносить ни на кого не стану.

— Я бы не спешил с ответом, — терпеливо и назидательно произнёс дознаватель Тайного ведомства. Он поднялся и подошёл ближе, внимательно рассматривая своего подследственного: бледного, грязного, усталого, испуганного. — Это хорошая возможность избежать… неприятных ощущений и унижения. Мы ведь всё равно докопаемся до истины, с вашей помощью или без. Но вам это будет стоить немалых страданий, разрешение на пристрастные допросы в вашем случае от его величества мы получим. А так… Всего и надо слушать, что говорят сокамерники, а при нашей с вами очередной встрече быть предельно откровенным. Вот и всё. Подумайте, молодой человек, возможно, судья учтёт ваши… раскаяние и помощь следствию и заменит вам смертную казнь на тюремное заключение.

Дан прикрыл на мгновение глаза, потом снова открыл. В голове стучало, ноги дрожали от накатившего страха и отвращения к самому себе.

— Нет, — тихо и твёрдо повторил он, — я могу отвечать только о себе, ни о ком другом я говорить с вами не стану.

— Как хотите. — В голосе дознавателя прозвучало разочарование. — Но имейте в виду, как только вы согласитесь… сотрудничать с нами, все неприятности в вашем отношении сразу прекратятся. Подумайте.

Дознаватель одёрнул манжеты, вытер руки платком, завязал на коричневой толстой папке, в которую положил допросный лист, тесёмки и подозвал к себе коротконого помощника.

— Начинайте, но пока не усердствуйте. Вдруг у его величества появятся другие намерения в отношении… молодого человека.

***

Кап. Кап. Кап. Где-то у оконца сочилась вода и падала на мокрый пол и гнилую солому. Дан вначале считал эти капли, а потом сбился. Никто больше не задавал ему вопросов, а сам он не спрашивал. Сокамерники, измождённые и молчаливые, отворачивались или закрывали глаза. Флориан Богарне лишь бесшумно двинул губами, словно хотел что-то сказать, но не решился и отодвинулся к стене. Дан понял вдруг с пугающей ясностью: ещё немного — и он заговорит. Не потому, что предаст. А потому, что тело перестанет слушаться воли. Потому что боль сильнее правды. И когда очередной конвойный выкликнет его имя, он встанет и пойдёт и на очередном допросе скажет: «Да, я помню, тот офицер сказал… тот арестант обмолвился…»

Кто-то из дальнего угла тихо, беззлобно выругался. Кто-то закашлял — глухо, надсадно, с кровавым хрипом. А Дан закрыл глаза и попытался представить что-нибудь чистое и светлое, что удерживало бы его на плаву. Море. Ветер. Солон. Лица друзей. Не помогло. В ушах всё ещё звучало гнусное предложение дознавателя, превращающее честного человека в подлого мозгляка. От него требовали каких-то имён, подробностей, а он ничего не знал. Не знал, но пока ещё сопротивлялся творящемуся вокруг аду.

Дан всё понимал. Он познал, как выглядит ад. Просторное без окон помещение, низкий сводчатый потолок поддерживают толстые кирпичные столбы, все в пятнах копоти и сажи от чадящих факелов и масляных ламп. Воздух тяжёлый, влажный, пахнет ржавчиной, горелым маслом и потом. В каждом углу — странные и страшные приспособления, с потолочных балок свисают крюки, колёса, лебёдки. Цепи тускло поблёскивают, в глубине прячутся то ли столы, то ли скамьи. От большой печи несёт нестерпимым жаром, он сушит губы, коробит кожу на лице. Рядом — железяки, на которые даже смотреть страшно, а знать, как их используют, — ещё страшнее. Похоже на кузню. Здесь ловко орудуют носители чудовищного ремесла: мускулистые, неторопливые, бесчувственные ко всему. Их длинные чёрные фартуки в пятнах: чужой крови и пота. Нелюди. С равнодушным видом они бьют, режут, жгут, калечат других. В интересах короны. Ему казалось, он попал в книгу. В ту самую, с картинками про дыбу и железную маску, которую он читал в двенадцать лет. Тогда это было страшно любопытно. Теперь — просто страшно.

И эти бесконечные звуки — кап, кап, кап — когда с потолка срываются капли. И сухой, фальшиво-заботливый голос дознавателя. Он снова был вежлив, обходителен и заботлив, от него пахло табаком и кёльнской водой. Он любовался подследственным — бледным, с дрожащими губами и руками. А подручный с озабоченным видом готовил небольшой деревянный ящик, тяжёлый молоток и что-то накалял в жаровне, металл набрался густой вишнёвой красноты и сделался алым. Дану всё было хорошо видно. Он в оцепенении следил за действиями «мастера подземелий» и даже не слышал, чём интересовался седоусый дознаватель. В голове шумело от ужаса приближающегося мучения.

— Итак, молодой человек, — дознаватель говорил почти ласково, — теперь вы готовы рассказать мне подробности вашего участия в заговоре? Всё ещё нет? Экий вы упрямец, а вот ваши сокамерники уже многие охотно всё рассказали о себе, они оказались откровеннее.

— Я в заговоре не участвовал, — с трудом выдохнул Дан, чувствуя, что покрывается холодным липким потом. От ожидания предстоящего в животе и груди расползался холодный ужас, дотянувшийся до горла и сделавший голос сиплым, а дыхание частым. — Это ложь и клевета.

— Какая же это ложь, — заметил дознаватель и переложил своими красивыми руками бумаги в коричневой папке. Сейчас он стал похож на учителя, читавшего нравоучения. — У нас есть свидетель, который показывает, что вами и вашими сообщниками готовилось убийство его высочества Фредерика Александра Дагона. Вы получили для этого сумму в размере пятидесяти тысяч фальков и адрес пребывания его высочества в Германии. Вы и это станете отрицать?

Что?! Дана словно кипятком обдало, он покачнулся. Какое убийство, какие сообщники? Как такое может быть вообще? Что за ерунда?

— По вам заметно, что я совершенно правильно сформулировал ту задачу, которую вы должны были выполнить со своими сообщниками по поручению герцога Гольма. Герцог давно перестал упрямиться и всё нам рассказал, во всём сознался. Многие признали вину и освободили себя от дальнейших допросов, унижения и мучений. Хотите, мы вам организуем встречу с ними? Может, тогда вы перестанете упорствовать. Я же предупреждал вас, что мы всё равно правду узнаем. Так кто ваши сообщники, рассказывайте.