Наталья Горская – Беглец (страница 2)

Это, наверное, дурной сон. Нужно было быстро проснуться, но спасительного пробуждения не произошло. Дан поддавался общему ритму и движению неосознанно, ничего не говоря и не сопротивляясь. В этом сне его снова повели по коридору, но как-то всё время вниз, под уклон. Потом был ещё один коридор — очень тесный, со множеством небольших дверей и настолько низким потолком, что шедший впереди рослый конвоир пригнул голову и опустил ниже жестяной фонарь. Внутри жестянки в отчаянии метался крошечный огонёк свечи, никакого света не давая. Пленника толкнули в крохотную каморку — он даже ничего разглядеть не успел, как оказался в абсолютной темноте. Раздался могильный лязг засова, и Дан остался в этом непроглядном мраке и холоде склепа. Он протянул руки, звякнула холодная, короткая цепь, и на ощупь принялся определять своё положение в пространстве. Три шага в длину, пару шагов в ширину, а потолок можно задеть рукою. Никакой лавки или нар Дан не нащупал и осторожно опустился на пол, от него и стены несло холодом. Он поёжился, хорошо, что не отобрали парадный китель. Пока паники не было, скорее всего, случилась ошибка. Во всём разберутся и его отпустят. Он, вообще-то, носит королевскую фамилию.

Но шло время, кромешный мрак и тишина стали пугающе долгими. Дан забеспокоился сначала не сильно. Но сомнение, возникнув однажды, только усилилось. Странные мысли полезли в голову, зашевелились опасения, что его заперли, замуровали в могиле и оставили навсегда. Никто и никогда не узнает, где он и что с ним. Его окутывала смертельная тишина, никаких звуков ниоткуда не доносилось, было ощущение, что уши плотно и туго забили ватой.

Потом пришли жажда, голод и желание справить нужду. Дан терпел сколько мог и, стыдясь самого себя, нащупал угол и расстегнул брюки, а уже после поспешно отодвинулся подальше. От холода и отчаяния вернулась дрожь, застучали зубы. Не было ни сна, ни наивной веры в ошибку. Всё затмили ужас смерти, невыносимая жажда и паника. Дан заскулил, сжавшись в бесформенный комок, стиснув голову руками. Пугающие мысли бледными червями заползали в рассудок и там шевелилась, шептали. Он пытался справиться с паникой — бесполезно. Сколько прошло времени, Дан не знал, он потерялся в неизвестности. От него осталось скулящее от холода и страха жалкое существо. Неизвестность и мрак его раздавили.

Он ненадолго забылся в тревожном коротком сне, как вдруг среди темени и непробиваемой тишины неестественно громко взвизгнуло железо. Свет факелов ударил в глаза. Надзиратель не деликатничал, а грубо вытолкнул его, обессилевшего от ужаса, из камеры-склепа.

— Уже и сопли распустил, обгадился от страха, вонючка малолетняя, — издевательски хохотнул широкоплечий приземистый конвоир, почти ткнув в лицо факелом, а потом зло сплюнул. — Быстро же вы заскулили, проклятые заговорщики! Вот разберутся с вами господа дознаватели — совсем взвоете.

Дана резко дёрнули за кандалы и буквально поволокли по коридору. А потом начались одинаковые, нескончаемые вопросы, бесполезная ходьба, снова вопросы, коридоры, двор, лестницы и вопросы. Он падал, его пинками поднимали и снова заставляли двигаться. Куда? Зачем? Он не понимал. Наверное, он сходил с ума.

И вот его поместили в камеру с другими арестованными. Может быть, они ему что-нибудь объяснят, но он пока ничего не был способен воспринять. На дрожащих ногах Дан шагнул к бадейке с водой, сделал несколько глотков и после огляделся. Камера была небольшой и тесной для более чем десятка человек. На него тоже смотрели молча, разглядывая и удивляясь. Дана качнуло, он опёрся рукой о холодную, неровную стену, медленно осел почти у самого порога и почти мгновенно заснул. Он спал, не обращая внимания на разговоры сокамерников, на скрип двери, на грубые крики и сильные пинки, на холод, сырость и вонь каземата — его ничего разбудить не могло.

— Что это за мальчишка? — спросил кто-то из дальнего угла.

— Это юный Дагон. Вы не поверите, господа, но с нами в одной камере сидит человек, носящий такую же фамилию, как кровавое чудовище, растерзавшее свою страну и готовящееся растерзать теперь нас. — Это говорил Флориан Богарне, единственный знавший кадета.

— Перестаньте, Богарне, это неудачная шутка, — поморщился офицер-кавалерист, — Дагоны в Катаржи находиться не могут.

— Истинная правда, господа! Вот он проснётся, и вы убедитесь. Я встретил его однажды в поместье у своего родственника, он дружил с его сыном. А четыре дня назад увидел на проклятом приёме. Это внебрачный сын Гарольда Дагона, бастард.

Кто-то присвистнул.

— Выходит, слизняк Гарольд тоже арестован.

— Про Гарольда не знаю, а вот сын его сейчас спит в углу, судя по виду, мальчишке пришлось очень несладко. Не пойму, какое отношение он имеет к нашему заговору.

— Может, его специально сюда сунули, чтобы он слушал, о чём мы говорим, а потом уже донёс, — предположил кто-то. — Мы должны быть с ним крайне осторожны.

— Глупости, — одёрнули из противоположного угла, — он спит как убитый, и его сутками водили по коридорам, как нас.

— Он же кадет, — заметил ещё один офицер, — кто втянул совсем почти ребёнка в столь опасное предприятие?

— Не удивлюсь, если сам его папаша, — поморщился Богарне, даже не предполагая, насколько был близок к истине. — Но всё разрешится, думается мне. Вот увидите, разберутся и его отпустят, к нам он никакого отношения не имеет.

— И всё же не следует при нём обсуждать наши неприятности, — снова проговорил излишне осторожный арестант, — это нам навредит.

— Вряд ли может быть хуже, — спокойно возразил Богарне.

Неизвестно, сколько он проспал. Дан очнулся от того, что чья-то грубая рука трясла его за плечо, а над ухом раздался хриплый окрик конвойного, выкрикнувшего его имя. Снова лестницы и переходы, голодная слабость — его так ни разу и не покормили, только дали воды. Кружилась голова.

— Имя? — Его спрашивал незнакомый человек в другой допросной комнате. Она была больше и теплее. От тепла Дан сделался вялым и безразличным ко всему.

— Дагон, Даниэль Морис Дагон. — Может, этот услышит его, а не станет узнавать про цель прибытия и место учёбы. Но вопросы были странными.

— Где вы познакомились с герцогом Гольмом?

— С кем?! — удивился Дан.

Он мучительно перебирал в голове имена и вдруг натолкнулся на воспоминание. Это имя произносили меж собой граф Лендэ и барон Богарне в далёком случайно подслушанном им разговоре в поместье Ритгранд.

— С герцогом Матиасом Гольмом, — повторил дознаватель и недовольно шевельнул аккуратной щёточкой седых усов. Он вообще был аккуратным, небольшим и внимательным, довольным собой, но недовольным арестантом.

— Я не знаю такого человека.

— Странно, — покачал головой дознаватель, — а вот он с вами знаком.

— Как знаком? — Дан растерялся, этого просто быть не могло. Он снова перебрал своих знакомых. — Я не понимаю, господин дознаватель.

Дознаватель пролистал какие-то бумаги и недовольно фыркнул.

— Ну как же, молодой человек, вот допрос герцога, и он утверждает, что знаком с вами и даже поручил вам очень ответственное дело, разве нет?

— Какое дело? — испугался Дан, он совсем запутывался и всё меньше и меньше понимал происходящее.

— Вот и я хочу узнать у вас, какое дело поручил вам герцог Гольм, раз он признал ваше активное участие в заговоре. Так что не упрямьтесь, юноша, а расскажите. В противном случае мы можем перейти к несколько иной форме общения. Вы знаете, что такое допрос с пристрастием?

Когда вели по коридору, Дан слышал в отдалении громкие крики и сдавленные стоны, он дрогнул от страха.

— Я не знаю герцога Гольма, я никогда с ним не встречался, я не имел от него никаких поручений. — Дан попытался распрямиться.

— Молодой человек, — дознаватель почти уговаривал его, он казался сейчас сочувствующим непростой ситуации, в которую попал юноша, — пожалейте себя. Вас обвиняют в государственной измене, в покушении на жизнь его королевского величества и семьи. За это даже в более гуманных странах полагается смертная казнь, а в нашей многострадальной Морее с вами обойдутся куда менее милосердно. Не добавляйте ни себе неприятностей, ни нам работы, подумайте хорошо. Вы всё сейчас расскажете, назовёте имена сообщников, и до самого суда вас никто больше беспокоить не станет. Более того, ваши чистосердечные признания будут учтены при вынесении приговора. Его величество примет во внимание ваши родственные узы.

— Я не покушался на жизнь короля! — возмущённо воскликнул Дан. — Я не знаю ни герцога Гольма, ни кого бы то ни было из других арестованных. Я ничего не знаю, это ошибка, господин дознаватель! Мне нечего сказать.

Его уже не слушали. Невысокий аккуратный дознаватель вытер вспотевший лоб ослепительно-белым платком и что-то проговорил криворотому помощнику, тот подобострастно кивнул. И уже из допросной камеры арестанта повели в самую глубину мрачного коридора, откуда доносились пугающие, резкие звуки.

Едва Дан перешагнул порог, как всё его существо замерло в ужасе, судорога скрутила живот, в горле застрял ком, не дававший ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он увидел палачей Катаржи за работой и корчащееся тело абсолютно нагого человека. В вечном тюремном сумраке, среди тёмных стен, теней и отблесков пламени это нежное белое тело казалось ярким и нарядным. В полное несоответствие с белизной тела вступали визг и рыдания, которые исторгало из себя существо.