Наталья Горская – Беглец (страница 1)

Беглец

Глава 1. Казематы Катаржи

— Имя. — Голос судебного дознавателя доносился до него словно сквозь мокрую толстую ткань. Был он противно-скрипучим, источал смертную скуку, могильный холод и равнодушие. Голосу его ответы не были нужны, он и так всё прекрасно знал, но продолжал, словно заведённый злой механизм.

— Даниэль Морис Дагон.

Губы шевелились плохо. Один из караульных сильным ударом поранил их, грубо ткнув в лицо железной кружкой. Дан упал на каменный пол плашмя, даже не почувствовав боли от удара, словно скатился в чёрную пустоту вслед за неимоверным напряжением, которым хотел остановить падающее тело. Хотел остановить — и не смог. Такое сделать невозможно после беспрерывных допросов и хождения по коридорам, лестницам и казематам. Руки сковали — с такими руками не вставать, а падать. Караульный и взбесился: пинал да тыкал в зубы грязной жестянкой. В ней вода плескалась на самом донышке. Дан даже не помнил, когда сумел сделать последний глоток, во рту и горле всё стянуло сухой болью, а разбитые губы покрылись бурой коростой.

— Возраст?

— Пятнадцать лет.

— Род занятий? — снова скрипел проклятый голос.

— Я — кадет, я учусь. — Зачем им это в сотый, нет, наверное, в тысячный раз? Он не знал и сбился со счёта. Он страшно устал всё время повторять одно и то же в ответ на одно и то же.

— Где учитесь?

— В Солоне, в военно-морском корпусе. — Губы не слушались, разлеплялись с трудом, даже язык был каким-то жёстким, чужим. Скрипучий голос ввинчивался в мозг. Дан не сознавал себя, он не понимал, чего от него хотят, почему его ответы не подходят.

— Как оказались в Тумацце?

— Я приехал по приглашению отца.

Сводчатый потолок начал медленно опускаться, наползать на голову, давить серыми от сырости и копоти пятнами. Перед глазами тоже поплыли пятна, только разноцветные: зелёные, синие, белые круги переплетались, перетекали друг в друга. Он усилием воли остановил это кружение. Почти.

— Кто ваш отец?

Голос не менялся, скрипел, скрипел, скрипел, выцарапывая когтями нутро. Этот голос засел в его голове, он существовал сам по себе, и серый безликий дознаватель был всего лишь футляром, не имевшим к нему никакого отношения.

— Гарольд Дагон, эрцгерцог Морейский.

Снова потолок пополз вниз, к горлу подкатила тошнота, от голода внутри возникли болезненные спазмы, задрожали колени, проступила на висках испарина. Ещё немного, и он упадёт. Господи, скорее бы, и тогда он полежит. Хоть чуточку, хоть минуту. Больше стоять и ходить он не мог. Но пока ещё ноги держали, хоть ослабели.

— Какова цель вашего пребывания в столице?

Дознаватель поднял от бумаг бледное усталое лицо, подпёр рукой щёку. Ему надоело возиться с этим глупым мальчишкой, который упрямо твердил одно и то же. Твердил, но не срывался ни на слёзы, ни на крик, а значит, ещё не ломался, хотя должен был. Трое суток его водили без передышки, почти без воды и пищи, даже взрослые арестанты не выдерживали — падали или орали в исступлении. А этот стоял и что-то даже отвечал.

— Меня представили ко двору на Рождественском приёме.

Лицо дознавателя пошло волнами, неестественно исказилось среди радужных кругов, искривилось, словно в дурном сне, и погасло во мраке.

Дознаватель Тайного ведомства со вздохом поднялся с массивного стула, размял затёкшие ноги и подошёл к лежащему на полу телу. Посмотрел с осуждением и презрением, не одобряя, кажется, глубокого обморока, из которого не вывело даже ведро холодной воды, опрокинутое на тощее мальчишечье тело.

— Довольно, в камеру его. Завтра продолжим, — поморщился дознаватель, видя тщетные попытки своих подручных вернуть арестанта в сознание. А потом ворчливо добавил: — Не бейте пока, а то, не ровён час, передумает… дядюшка. Хлопот не оберёшься.

Дан очнулся от жидкого холода, обжёгшего лицо, голову, тело. Успел хватануть пересохшими губами немного влаги и притворился. Он лежал, он наконец-то лежал, закрыв глаза и не двигаясь. Пусть бы отстали от него ненадолго. Грубые сильные руки подхватили его под мышки и поволокли по коридору, выворачивая плечи, ударяя ноги о ступени. Он молчал. Если поймут, что он очнулся, — всё повторится по кругу: вопросы, ответы, длинные коридоры, бесконечные лестницы то вниз, то вверх. И снова — вопросы, ответы, вопросы. Сколько он ходил по зловещим коридорам и гулким лестницам? День сейчас или ночь? Он не знал, всё спуталось, всё качалось и вращалось вокруг — медленно и неумолимо.

Загремела железная щеколда. Его рывком швырнули на холодный пол, и снова заскрежетал засов. Дан открыл глаза, приподнялся на локте и обвёл воспалёнными от долгой бессонницы глазами пространство. Его окружал вонючий, влажный сумрак, наполненный человеческим дыханием и прелым запахом. Мутный серый четырёхугольник окна с тонким перекрестьем висел сверху, и свет до нижней части холодного каменного мешка не доходил. С трудом он разглядел нескольких человек, сидящих в тесной, тёмной камере.

— Кадет? — раздался чей-то удивлённый, смутно знакомый голос, но лица во мраке не различалось. — А вы что здесь делаете?

Что он делает? Он сам не знал и ничего не понимал. Когда выкликнули его имя, и он, повинуясь приказу короля, вышел на середину роскошного зала, то оказался среди солидных мужчин, совершенно ему не знакомых. Разве что узнал он барона Флориана Богарне, но тот стоял в отдалении и был, как и все, бледен и растерян. А потом вокруг них, стоящих в центре зала, сомкнулось кольцо чёрных стражников в некрасивых мохнатых шапках. Они ружьями и палашами заставили их всех двинуться к выходу, словно отару овец, толкая в спины, кривясь в злобных ухмылках. В раскрытые двери влетел холодный чёрный ветер. В праздничном зале повисла оглушительная тишина. Возле парадного подъезда, потеснив экипажи и кареты, в ряд выстроились несколько тёмных уродливых повозок-коробок. По узким шатким ступеням арестантов стали загонять, заталкивать внутрь каждой, набивая плотно.

Дана резко толкнули в спину, он споткнулся, сильно ударился локтем и коленом, порвал штанину. Кто-то помог ему подняться, затянул вглубь повозки, и дверь со скрипом захлопнулась, лязгнул наружный засов. В кромешной темноте, плотно стиснутый стоящими рядом людьми, Дан почувствовал, как качнулся пол, и колёса загрохотали по мостовой. Сначала слышалось только тяжёлое дыхание взволнованных происходящим людей, потом кто-то упавшим голосом еле слышно произнёс:

— Кто-то выдал, это — конец.

Какой конец, кто выдал, что это были за люди, среди которых он очутился? Никто ничего не говорил, молчание было обречённым и страшным, слышалось цоканье копыт о булыжную мостовую, скрип и стук колёс. Повозку качало, схватиться было не за что, и человеческая масса шевелилась и наклонялась вместе с нею. Воздуха почти совсем не оставалось, он стал густым и вязким, каждый вздох давался с трудом, застучало в голове. Потом всё прекратилось, раздался низкий басовитый собачий лай, странные ритмичные удары, и двери повозки открылись. Пахнуло сырой землёй, мокрым камнем и тиной.

— Катаржи, — шепнули за спиной.

В этом слове прозвучало столько ужаса и безысходности, что у Дана всё внутри заледенело. Вспомнились вдруг слова, сказанные одним из гостей в доме графа Лендэ в Ритгранде: «Не дай вам бог узнать, что такое Катаржи».

Он оказался среди замкнутого четырёхугольника большого внутреннего двора-колодца. Каменные стены поднималась высоко по всему периметру, только в самой верхней части в них были заметны небольшие зарешеченные окна, а снизу стена была совершенно глухой. Чернели провалами входы, а неверный свет факелов придавал этому месту зловещий облик, отбрасывая на стены колышущиеся тени и рыже-багровый отблеск пламени. Крупные псы на коротких поводках-цепях рычали и скалили крепкие желтоватые клыки. Дана охватила дрожь, порождённая холодом, нервным ожиданием и неизвестностью. Он ничего не понимал.

Их повели в мрачное чрево здания. Коридор оказался длинным до бесконечности, узким, с низкими потолками. В нос ударил запах сырости, плесени и гнили. Потом уже все оказались в хорошо освещённом каземате, тоже длинном и узком продолжении коридора. На стенах мешались оранжевые отблески и чёрный чад факелов, мокрые грязные разводы и тени. Суровые, молчаливые люди орудовали сноровисто и без излишней суеты. Деловито выдёргивали из массы арестованных одного за другим, ловко и умело обыскивали, у военных грубо срывали награды и эполеты с парадных мундиров, отбирали пояса и перчатки, слава богу, что не заставляли разуться. То же самое проделали и с Даном, оцепеневшим от всего этого действа, больше напоминавшего какой-то странный спектакль. Он увидел, как на потемневшую столешницу небрежно швырнули его орден, сорванный с шеи, туда же улетели оба погона и парадный ремень со сверкающей пряжкой. Она тускло блеснула на прощание.

— Руки, — хрипло велел здоровяк в кожаном фартуке.

Дан протянул руки, как делали все до него. На них быстро набросили железные, грубые, соединённые короткой цепью браслеты и повернули ключ. Потом тюремщик сильно толкнул Дана к столу, где писарь — кособокий, сгорбленный и плюгавый, но переполненный собственной значимостью, спрашивал имя и быстро водил скрипучим пером по серым листам бумаги. Совершенно растерянный Дан назвал свою фамилию. Писака ненадолго вскинул глаза — пустые и злые, а потом снова принялся царапать бумагу.