Наталья Горская – Беглец (страница 11)
Вор стал странно вести себя после того, как в мыльне разглядел у Малыша каторжный номер. Стало проскальзывать в обращении подобие уважения. Никто больше не называл его шибздиком. Хотя он оставался страшно измотан всем случившимся, мало разговаривал и плёлся позади, уперев взгляд в землю.
От монотонного изматывающего звона и мерного шага Малыша отвлекли порыв ветра и струи свежести. Он поднял безжизненный взгляд.
— Море, — шепнули иссохшие, потрескавшиеся губы и даже растянулись в забытой улыбке, — море.
Он протиснулся сквозь замершую серую толпу. И вдруг застонал, упал на колени и, ткнувшись лбом в белый камень, заскулил по-щенячьи, завыл бездомным псом. И только спина и плечи вздрагивали от невыносимой муки. Даже грубые и очерствевшие души преступников удивились и качнулись в сострадании к спутнику — тощему измученному мальчишке. Конвоиры ничего не говорили, а ждали, когда он опять поднимется.
О чём он плакал? О потерянной навсегда мечте и море, о человеческой подлости и жестокости, о несправедливости произошедшего с ним? Он прощался навсегда со всем, чем жил, дышал, о чём мечтал, что любил. Он прощался с собой.
Каторжане называли его «вечник» — человек, который приговорён судом к вечной, пожизненной каторге, и он никогда не вдохнёт свободы. Он снова с завистью подумал о заговорщиках. Их муки и страдания прервал блестящий холодный нож гильотины. Ему же их превратили в бесконечные, растянутые во времени годы рабского труда, «из человеколюбия и милосердия».
— Малыш, — зашептал ему Жук, — Малыш, да что с тобой, парень? Вставай давай, опять колотушками всё для тебя закончится, вставай.
Ему помогли подняться Жук, который был рядом всегда из-за проклятой цепи, и старый вор. Они немного придерживали обессилившего парня при спуске с невысоких отрогов Морейских Шатров. В этот тёмный вечер под яркими звёздами он и есть не стал, лишь выпил две кружки противной тёплой воды и забился в дальний угол каторжного сарая по своему обыкновению.
— Несладко мальцу пришлось, — фоко вздохнул и покачал головой, — ишь, как убивался-то нынче.
— В Катаржи сладко не бывает, — заметил крепкий длиннорукий вор, — не дай бог там очутиться.
— Раз в Катаржи попал, значится, какое-то сурьёзное дело было, — прогудел ещё один. — Тайное ведомство за пустяки наизнанку не выворачивает.
— Вот-вот, — согласился воровской голова, — я его как голышом в мыльне увидал, так аж обомлел, живого места нету.
— И глаза у него мёртвые, — тихо сказал Жук, — смотреть в них боязно. Как уставится, так я молитву вспоминаю, хоть и нехристь. А ничего не говорит, всё молчком, и что там с ним сотворили?
— Дурак ты, Жук, — недовольно поморщился длиннорукий, — тебя выверни наизнанку, так и ты замолчишь. Два восьмерика на груди ему выжгли, выходит, дважды «вечник». Такого я пока не видывал.
— Надо немного ему подсоблять, щенок совсем, — вздохнул фоко. — Жрать всё время хочет, нынче сильно горевал за что-то. За что, интересно? Да и силёнок нет никаких, всю дорогу мотыляет его. Но смотри — мотыляет, а ползёт упрямо. Упёртый.
— Ноги у него болят, — объяснил Жук, — зажило плохо, да коты не по размеру.
— А я про что. Подсоблять пацанёнку надо, совсем дитё, да ещё и калечное. Что ж такого сотворил этот шибздик?
Прохладным ясным утром после убогого завтрака из двух варёных картофелин и крупной луковицы каторжане начинали бесконечный путь. Через двадцать миль он прерывался у очередного ночлежного барака. Неширокая каменистая тропа уводила их прочь от берега, вглубь безжизненной каменистой пустоши. Исчезли даже чахлые кустики жёсткой травы, и лишь кое-где иссохшие и побелевшие от ветра, солнца и безводья ветки неизвестного кустарника цепляли за штанины и подол куртки.
Прохладное утро сменилось изнуряющей жарой — пыткой для людей в тёмных суконных робах. Быстрее идти было невозможно, но верховые подстёгивали, получая в ответ злобную брань. И этот надоевший, вызывающий тихое бешенство звон кандалов, волокшихся по белому камню. «З-у-у-у-мц, з-у-у-у-мц, з-у-у-у-у-мц». Да когда же прекратится эта проклятая белая, ровная как стол пустошь! Никакого барака не было. Как только упала темнота, всякое передвижение прекратилось. Каторжанам раздали по кружке тёплой воды и сковали всех между собой даже на ночь. На поднявшиеся возмущённые крики и ругательства конвойные издевательски ухмылялись, а старший окриком всё объяснил:
— Чего орёте, отребье каторжное. Хлебайте воду и заткнитесь, а то напоследок всех перепорем. До Белой Ямы сутки пути осталось. Чем бойчее зашевелитесь поутру, тем быстрее окажетесь в своей обители, богом избранные. Там вам быстро нужные молитвы прочитают.
Малыш лежал на спине, скинув с ног опостылевшие коты, всматривался в россыпь звёзд и находил, что ночевать под открытым небом намного приятнее, чем в щелястых душных бараках. Он почти провалился в дрёму, как резко вскочил, вздёргивая надоевшим звоном всех соседей. Они его обругали — вечно Малышу неймётся, то орёт во сне, то скачет как ошпаренный. Тронутый, ничего не поделаешь. И соседи заснули, а он с ужасом шептал потрескавшимися губами:
—
Он повторял слова, которые однажды пропела ему странная колдунья в Солоне, в далёком, навсегда ушедшем времени. Вот он, белый камень, даже в непроглядной ночи белый, а тела спящих каторжан как чёрный ворох тряпья на нём. Вот оно железо с неумолимым скрежетом и звоном, и он бредёт в этом железе по белому камню. Он вдруг догадался, что встречался с Софией-песенницей, и она пропела вещую песнь только ему. Всю ночь просидел Малыш, пытаясь вспомнить продолжение странной песни. Её первые слова прозвучали в голове нынче вечером, женщина проговорила их чистым, ясным голосом прямо в ухо. Но ничего, кроме какой-то царицы и белой головы, не вспомнилось.
***
Бледный от волнения и быстрой ходьбы Отто спешил в дом герцога Равияра. Слуга герцога нынче прибегал в Пригорье — просил Отто ненадолго появиться.
Прошло уже четыре месяца с тех пор, как его мальчишка уехал в Тумаццу. Обещал скоро вернуться, но прошёл январь, февраль, а его всё не было. А к марту в Солон стали доходить страшные известия: разгромлен заговор, сотни казнённых.
Отто с ужасом понял: исчезновение этого паршивца и новости из столицы связаны. Но до последнего не хотел верить. Надеялся — Даниэле появится, виновато опустит голову и скажет, что просто загулялся. Как бывало не раз. Хотя сам же Отто понимал: такого уже не случится никогда. Он вошёл в сумрак богатой комнаты и в замешательстве остановился. Поспешно поклонился, когда на него обратились взгляды всех присутствовавших.
Кроме хозяина, здесь был граф Лендэ — в пыльной дорожной одежде и его сын Артур, приятель Даниэля. У окна стояли адмирал Массар, дородный полковник инженерной службы и невысокий седой господин в сером сюртуке — профессор Клозе. А у двери совершенно потерянный замер капитан Тилло, который командовал Даном в корпусе.
— У меня очень плохие новости, господа, — глухо проговорил граф Лендэ. — В Тумацце окончательно разгромлен заговор против его величества. Две недели назад привели в исполнение последние приговоры. Более трёх сотен человек казнены. Их семьи лишены дворянства, дети и жёны — без средств, без поместий, без доходов. Граф Родерик победил в битве за благосклонность короля. Теперь он владеет его умом и рассудком. А заодно и всей Мореей.
Слова повисли в воздухе. Кабинет будто потемнел.
Граф продолжал:
— Заговорщики казнены, но среди них оказалось много невинных — оклеветанных, оговоривших себя под давлением Тайного ведомства.
— Знаем мы, какое это давление, — рокотнул полковник. — В Морее теперь везде одно: дыба, кнут да калёное железо.
— Тихо, Филипп, — остановил его адмирал. — Никаких лишних слов. Сейчас это небезопасно.
— Очень небезопасно, — согласился Лендэ. — Я сильно рисковал, когда ехал сюда. Но должен был.
Он замолчал. Видно было, как трудно и больно ему говорить. Граф сделал глоток воды и продолжил:
— Среди тех, кто оказался в Катаржи из-за клеветы, был и Даниэль Дагон. Его арестовали с первой группой заговорщиков, прямо на королевском приёме. Я никак не пойму, за что. Какое отношение к заговору может иметь мальчишка, который однажды спросил: «Что такое Катаржи?»
— Какое? — возмущённо повторил адмирал. — Он даже в столице никогда не был!
— Вот и я о том. Но никого это не интересовало. Его назначили в заговорщики. Его отец был связан с заговором. Эрцгерцог сослан в своё северное поместье, без права появляться в столице, а сыну повезло меньше. Судя по тому, что я видел на Площади Слёз, мальчишку перемололи жернова Катаржи. Он подвергался пыткам.
— О господи, — простонал Массар. — Да за что же?
— Приговор суда: государственный преступник, готовивший убийство наследника Фредерика Александра. Я сам слышал.
Тут не сдержался Отто, хотя не должен был говорить в присутствии таких господ:
— Да как же он мог его убить? Он всё время адреса его не знал, чтоб письмо другу написать. Даниэле не мог убить друга.
— Этого мы уже не узнаем. Но наш Даниэле оказался крепким парнем. Даже под пытками себя не оговорил, вины не признал. Поэтому смертную казнь заменили на вечную каторгу. По крайней мере, он жив. А значит, остаётся надежда — и его можно отыскать.